Она была на грани срыва. Нуждалась в моей поддержке, но каждый раз, когда я смотрел на нее, внутри было пусто.
— Я хороший человек, Кейд, — всхлипнула она, будто пытаясь убедить саму себя. — Я всегда старалась поступать правильно.
— За исключением ситуации с Маккензи, — резко бросил я, без капли сожаления. — Да, мам?
— Это несправедливо, Кейд! — всхлипнула она. — Все, что я делала, было ради твоей защиты. Ты мой сын. Я люблю тебя, Кейд… Я только узнала о беременности Эмили, когда Маккензи вернулась домой…
Она шмыгнула носом и продолжила свою жалкую попытку оправдаться:
— Что я должна была сделать? Просто принять ваши отношения?
— Ты должна была сказать мне! — рявкнул я, резко вскочив на ноги.
Я не мог сидеть. Я едва мог дышать.
— Ты должна была хотя бы допустить мысль, что я сам способен понять, чего хочу!
Лицо матери исказилось, и на мгновение я почувствовал себя самым отвратительным куском дерьма на свете.
Но это была правда.
— Ты обращалась с Маккензи так, будто она зараза, — добавил я, и в голосе прозвучал яд, бьющий прямо в сердце моей матери. — И ты еще не понимаешь, почему Митч наконец-то одумался?
Я покачал головой, с отвращением.
— Мне нужно уйти.
Мне нужно было двигаться. Бежать. Вырваться из этого дома. Внутри меня нарастало напряжение, гулкая энергия, и если я не выпущу ее сейчас — я сорвусь.
— Ты не можешь меня оставить… У меня больше никого нет, Кейд… — всхлипнула она.
Ее слова мгновенно отбросили меня в ту ночь, когда отец ушел из дома.
— Ну и чья это вина? — бросил я, проходя мимо нее и спускаясь по лестнице.
Уже у входной двери я обернулся:
— Ты сама все это устроила, мам. Тем, как обращалась с Кензи, ты вынудила его сделать выбор. Ты заставила Митча выбирать… — я на секунду замолчал. — И проиграла.
***
Рассвет уже мягко пробивался сквозь облака, когда я бежал через весь город. Ветер бил в лицо, свежий воздух наполнял легкие, прохладный утренний дождь скользил по коже — и все это постепенно успокаивало меня. Давало возможность подумать… и я пришел к выводу, что вся эта чушь про любовь с первого взгляда — полная ерунда. Я не верил, что такое вообще возможно. Это всего лишь физическая реакция.
Это не по-настоящему.
Я верил в другое — в падение. Медленное, тягучее, обжигающее падение… в любовь, которая строится годами: на непрекращающихся обещаниях, на дружбе, в которой нет сомнений и на моментах безрассудного, всепоглощаюшего счастья.
Вот такая любовь была у меня к Маккензи.
Та, которую мы создали вместе. Та, что выдержала время, расстояние и все чертовы препятствия, что вставали у нас на пути.
Вот это — настоящая любовь.
И я знал, что именно я виноват в том, что между нами все было испорчено и размыто. Я знал это. Я даже принял и понял, что рано или поздно мне придется столкнуться с последствиями своих поступков… даже если эти последствия приведут меня к отцовству.
Я не откажусь от своего ребенка.
Но и Маккензи я не отпущу.
Никогда.
Маккензи Мур заставила меня упасть, и это падение было таким чертовски глубоким, что меня до сих пор выворачивало изнутри. Она могла остановить мое сердце, выбить душу из тела, заставить все внутри содрогаться только лишь одним ее взглядом.
Я понимал, что будет нелегко. Но также знал: я готов прожить всю жизнь в постоянной агонии: работать, терпеть, ломаться — если это означало, что она больше никогда не будет страдать.
Я не откажусь от нас.
Не в этот раз.
Никогда больше.
Маккензи
Я рассказала отцу все.
О своей жизни в гнезде. О том, что случилось с Мэри. О том, что я чувствовала, когда мама ушла. О своих чувствах к Кейду… и о том, в чем не хотела признаваться даже самой себе.
Все вылилось наружу — страх, тревога, постоянное напряжение, которое давило на меня с момента возвращения домой.
Все.
Отец отреагировал совсем не так, как я ожидала. Он не разозлился. Не отвернулся. Не начал кричать и обвинять. Он заплакал. Но при этом обнял меня, крепко, как будто мог защитить от всего мира, пообещал, что теперь я в безопасности, и дал мне то, чего я так боялась лишиться — свою безусловную любовь и поддержку, что бы ни ждало меня впереди.
Когда слова закончились, отец медленно поднялся, потянулся и подошел к окну, отдернув шторы.
— Видишь это, Микки? — сказал он, глядя наружу с каким-то упрямым, почти светлым выражением. В комнату лился мягкий утренний свет. — Это, девочка моя, рассвет нового дня.
Он распахнул окно, глубоко вдохнул и улыбнулся.
— И мы справимся, милая. Обещаю.
— Надеюсь… — прошептала я, почти боясь поверить, что где-то для меня вообще существует жизнь.
Та, ради которой стоит жить.
Стук в дверь заставил меня вздрогнуть, и я вскочила на ноги. Отец что-то пробормотал, выглянув в окно, затем повернулся ко мне.
— Этот парень как сыпь, — пробурчал он. — Никак не избавиться.
— Кто… Кейд? — осторожно спросила я, с трудом сдерживая вспыхнувшую внутри радость. — Он вернулся?
Отец кивнул.
— Иди, — тяжело вздохнув, сказал он. — Иди поговори с ним.
— Думаешь, мне стоит… — начала я, но он перебил:
— Не сейчас. Сначала нужно все точно узнать. Не стоит подливать бензин в уже горящий огонь, Микки.
Я дождалась, пока он поднимется наверх, и только потом открыла дверь.
Кейд стоял на пороге — под проливным дождем, в одних серых спортивных штанах и белой майке. Его волосы прилипли к лицу, широкие плечи дрожали, а взгляд был прикован ко мне.
— Ты что-то забыл? — тихо спросила я, почти не дыша, когда, наконец, встретилась глазами с мальчиком, живущим по соседству, в моем дверном проеме, в ливень.
— Да, — ответил он, не отрывая от меня глаз, медленно приближаясь, как человек, который точно знает, чего хочет. — Я забыл сказать тебе, что ты — больше, чем все это. Больше, чем твое тело… чем твои волосы… чем твоя красота.
Его голос сорвался.
— А еще я забыл сказать тебе, что ты — мой любимый человек на этой планете.
Сердце сбилось с ритма. Дышать стало невозможно. Меня будто поднимало вверх от