Он сделал едва заметный жест, и двое мужчин бросились вперёд. Движения слишком быстрые для обычных людей — размытые фигуры преодолели расстояние до Клавдии прежде, чем та успела среагировать. Один ударил по руке, выбивая шприц, второй схватил старуху за плечи, отбрасывая от Ольги.
Шприц описал дугу и упал на дощатый пол с коротким стеклянным звоном. Но не разбился — прозрачная жидкость внутри всколыхнулась, поймав отблеск зимнего света.
Клавдия не сдавалась. Тело, казалось, обрело силу молодости — она извивалась в хватке, царапалась, кусалась, бормотала что-то на языке, которого не знал никто из присутствующих. Кольца на пальцах вдруг заискрились холодным светом, и державший её мужчина вскрикнул, словно ладони обожгло.
— Держите крепче, — спокойно приказал Ордин, снимая перчатки и передавая их Софье. — Она всегда была сильна в мелкой бытовой магии. Сильна, но предсказуема.
Второй подскочил на помощь, перехватил руки старухи, заломил за спину. Клавдия закричала — звук разнёсся по дому, похожий одновременно на вой волка и крик совы. Звук существа, не принадлежащего человеческому миру.
Ордин подошёл к Ольге, присел рядом, коснулся лба тонкими пальцами.
— Жива, — констатировал он. — И не пострадала, если не считать шишки на затылке. Клава всегда была слишком прямолинейна в методах.
Он поднялся, осматривая комнату. Сухие травы под потолком, глиняные горшочки с притёртыми крышками на полках, закопчённые свечи в старинных подсвечниках. Остановил взгляд на фотографиях в деревянных рамках.
— Сентиментальность, — покачал головой с лёгкой улыбкой. — Твоя вечная слабость, Клава. Столько усилий, чтобы казаться человеком. Столько десятилетий притворства. И ради чего? Чтобы в конце снова всё потерять?
Мужчины уже связывали Клавдию кухонными полотенцами, грубо усаживая на стул посреди комнаты. Она не сопротивлялась — силы, казалось, оставили её. Только зелёные глаза горели злобой и — что было удивительнее — страхом.
— Чего ты хочешь? — спросила она, и голос прозвучал сухо, как шорох осенних листьев. — Зачем пришёл?
Ордин обернулся, и на лице появилось выражение почти искреннего удивления.
— Ты же знаешь ответ, Клава, — произнёс он мягко, подходя к связанной женщине. — Я всегда хотел одного. Равновесия. Баланса между нашими кланами. Сосуществования, если угодно.
Он наклонился к ней, почти интимно, словно собирался прошептать что-то на ухо.
— Но ты не умеешь делиться властью, не так ли? — продолжил тихо. — Всегда хотела всё контролировать. Стремилась к абсолютной власти — над своим кланом, над людьми, даже надо мной. Помнишь, как пыталась настучать на меня Сталину, отправив донос Ежову?
Он выпрямился, поправил манжеты рубашки — белоснежные, с едва заметными золотыми запонками.
— У тебя был шанс, Клава, — добавил он с оттенком сожаления. — Я предлагал сотрудничество. Равное распределение сфер влияния. Ты получила бы Маленкова, я — Хрущёва. Каждому своё. Но ты решила действовать в одиночку. Решила избавиться от меня, потом от собственной племянницы.
Софья подняла шприц с пола, держа двумя пальцами, как нечто нечистое. Подошла к Ордину, протянула находку.
— Стандартное снотворное, — мельком заметила она. — Но доза смертельная.
Ордин взял шприц, поднял к свету. Прозрачная жидкость внутри казалась почти безобидной, но его ноздри уловили едва заметный миндальный запах. Он коснулся кончиком языка крошечной капли на острие и тут же сплюнул.
— Цианид, Клава? — бровь приподнялась в холодном удивлении. — Изящно.
Тётка молчала, сжав губы в тонкую линию. Лицо, ещё недавно искажённое яростью, теперь казалось каменной маской.
Он повернулся к ней, и что-то изменилось в облике — глаза стали ледяными, черты заострились, а кожа, казалось, засветилась изнутри холодным, неземным светом.
— Ты хотела войны, Клава, — произнёс он, и в голосе зазвучали новые ноты — низкие, вибрирующие, проникающие в суть вещей. — Ты получила её. Но не рассчитала силы.
Он подошёл к Клавдии вплотную, склонился к уху, шепча что-то, чего не могли слышать остальные. Лицо старухи исказилось — не от страха, а от ярости и отчаяния. Она дёрнулась в путах, пытаясь высвободиться, но верёвки держали крепко.
— Нет! — воскликнула она. — Ты не посмеешь! Ольга — моя плоть, моя кровь! Ты не можешь использовать её против меня!
Ордин выпрямился, и на губах играла лёгкая улыбка — не злорадная, скорее снисходительная, как у учителя, смотрящего на нерадивого ученика.
— Могу и использую, — ответил он спокойно.
Он повернулся к Софье, протянул руку за шприцем. Та подала его, стараясь не встречаться глазами ни с Ординым, ни с Клавдией. Лицо оставалось бесстрастным, но пальцы едва заметно дрожали.
— Видишь ли, Клава, — продолжил Ордин, — есть определённая поэтичность в том, чтобы использовать твоё же оружие против тебя. Своего рода историческая справедливость.
Игла блеснула в свете зимнего солнца — тонкая, острая, почти красивая в своей смертоносной простоте.
Ордин сделал знак своим людям, и один из них подошёл к Клавдии сзади, сжал голову в тисках ладоней, обнажая шею. Кожа старухи была удивительно белой, почти прозрачной, с голубыми венами, пульсирующими под поверхностью.
— Прощай, Клава, — произнёс Ордин, и в голосе, как ни странно, не было злорадства — только странная, почти нежная грусть. — Мы были достойными противниками.
Игла вошла в шею с едва слышным, влажным звуком. Старуха вздрогнула, попыталась дёрнуться, но державший не позволил шевельнуться. Ордин медленно надавил на поршень, вводя жидкость в кровоток. Клавдия захрипела, глаза широко раскрылись, уставившись в потолок с выражением, похожим на удивление.
— Что ты… — прохрипела она, но голос оборвался, превратившись в булькающий звук.
Тело вдруг напряглось, выгнулось дугой, так что верёвки впились в плоть. Конвульсия, другая — сильные, словно через неё пропускали электрический ток. Глаза закатились, изо рта пошла пена. Ещё несколько секунд — и тело обмякло, голова бессильно повисла на груди.
Ордин осторожно извлёк иглу и отступил. Шприц протянул Софье, та взяла его носовым платком, завернула и убрала в карман пальто.
В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем ходиков да потрескиванием догорающих поленьев. За окном всё так же безмятежно кружился снег.
Один из мужчин наклонился к Клавдии, приложил пальцы к шее. Через несколько секунд выпрямился и коротко кивнул. Ордин ответил таким же кивком и повернулся к Софье:
— Завершите здесь. Тело развяжите и оставьте на стуле. Пусть выглядит как сердечный приступ — в её возрасте никого не удивит.
Он перевёл взгляд на Ольгу, всё ещё лежащую без сознания.
— А девушку не трогайте, — добавил он, и в голосе послышались неожиданно мягкие нотки. — Пусть приходит в себя сама. Когда очнётся — всё поймёт. У неё в крови знание нашего мира.
Тишину разорвал резкий звук тормозов. Снег под колёсами подъезжающих машин скрипнул так громко, будто ножом прорезал стены дома. Рука Ордина дрогнула — не от страха, а