Алексей Небоходов
Когда молчат гетеры
Информация
Настоящее произведение является художественным вымыслом. В основу положены реальные исторические события и общественная атмосфера середины 1950-х годов. Все персонажи, их судьбы и диалоги — плод авторского воображения. Любые совпадения с реальными лицами случайны.
Глава 1
Ночь в Валентиновке
Служебная «Победа» скользила по январской Москве тысяча девятьсот пятьдесят пятого года, оставляя за собой цепочку следов на заснеженной мостовой. За окном машины серели предрассветные сталинские высотки, а внутри салона плавал дым «Казбека» и терпкий запах духов «Красная Москва».
Ольга Литарина, прижавшись лбом к холодному стеклу, смотрела на редких прохожих в ватниках и шапках-ушанках. Мимо проехал грузовик ЗИС-150 с солдатами в кузове. Актриса не замечала ни города, ни утра — в ней всё ещё жила прошедшая ночь на даче в Валентиновке, с неестественным смехом, звоном хрустальных бокалов и тяжёлыми мужскими руками.
От запотевшего стекла к коже передавался холод, отрезвляющий и почти приятный. Ольга слегка повернула голову, бросив взгляд на спутниц. Алина Морозова, в свои девятнадцать уже прима-надежда балетной школы, нервно наматывала на палец прядь тёмных волос. Лицо балерины, обычно оживлённое, с особой грацией, которую даёт балетная выучка, сейчас застыло усталой тревожной маской. Рядом сидела Мила Файман, студентка-литературовед, с вечно немного надменным выражением лица и привычкой смотреть на мир как на материал для будущей диссертации. Сейчас студентка сидела прямо, словно аршин проглотила, механически поправляя и без того идеально лежащую юбку.
Тишина в машине казалась плотной, осязаемой, как предрассветный туман за окном. Никто не решался нарушить молчание, пока Мила не вздохнула с особой театральностью, которая появлялась у неё, когда нервы были на пределе.
— Кривошеин сказал, что в следующий раз привезёт настоящие туники, — произнесла литературовед, обращаясь скорее к запотевшему боковому стеклу, чем к спутницам. — Якобы из Греции. Интересно, как он их достал?
Ольга поморщилась. Разговор о белых простынях, которые они были вынуждены носить вчера, обернув вокруг тела на манер туник, был последним, что актрисе хотелось обсуждать.
— Какая разница, — отозвалась Литарина. — Простыни, туники… Не всё ли равно, во что нас наряжают? Результат один и тот же.
Алина вздрогнула, словно от неожиданного прикосновения, и посмотрела на Ольгу расширенными от страха глазами.
— Они ведь не заберут маму? — спросила балерина шёпотом, возвращаясь к тому, что явно не давало покоя весь обратный путь. — Люди в штатском… они же просто отвезли её домой?
Мила подавила зевок и посмотрела на Алину с выражением, в котором усталость смешивалась с раздражением.
— Не заберут, — ответила студентка с неестественной уверенностью, которой сама не верила. — Твоя мать — партийный работник. Они не станут трогать своих.
Ольга отвернулась к окну. Перед глазами встала сцена вчерашнего вечера: три девушки и ещё несколько таких же, с высокими греческими причёсками — кудри, собранные на затылке и перехваченные лентами, в белых простынях, накинутых на обнажённые тела, среди хохота пьяных мужчин в расстёгнутых рубашках и с бокалами коньяка. «Гетеры», как называл их Кривошеин с писательской претенциозностью, в которой актриса давно научилась видеть лишь попытку приукрасить грязь.
— Кривошеин сказал, что перед приходом гостей нужно называть это «античным симпозиумом», — неожиданно вспомнила Мила, и Ольга почувствовала, как внутри всё сжалось от отвращения.
Литарина вспомнила, как тщательно укладывали волосы, как придирчиво писатель оценивал каждую складку на импровизированных туниках, как читал лекцию о гетерах в Древней Греции — образованных, утончённых женщинах, которые не просто торговали телом, но были собеседницами, музами, советчицами.
Эта лекция, произнесённая с видом знатока древности, должна была, видимо, заставить девушек почувствовать себя частью некой культурной традиции, а не тем, кем они на самом деле являлись — продажным товаром для советской элиты.
— Елдашкин снова выбрал тебя, — сказала Алина, глядя на Ольгу. Это прозвучало не как вопрос, а как констатация факта.
Актриса ничего не ответила. Что тут скажешь? Да, снова она. Снова холодные пальцы, профессорский тон, бесконечные рассуждения о театре и литературе, которыми Елдашкин предварял прикосновения, словно пытаясь убедить себя, что происходящее между ними — некое интеллектуальное общение, а не оплаченный час с телом молодой актрисы.
— А тебя опять министр выбрал, — сказала Мила, обращаясь к Алине. — Александров к тебе явно неравнодушен. Это может быть полезным.
Балерина вздрогнула.
— Он обещал помочь с Большим театром, — прошептала Морозова, и в голосе смешались надежда и стыд. — Сказал, что у меня есть потенциал примы.
Ольга посмотрела на Алину с внезапной жалостью. Девушка верила. Верила в обещания, произнесённые между глотками коньяка и расстёгиванием пуговиц. Верила, потому что хотела верить, потому что эта вера превращала происходящее из грязи в необходимую ступень на пути к мечте.
— А тебе достался Матаков, — сказала Литарина Миле, стараясь перевести разговор. — Как прошло?
Файман усмехнулась с выражением, которое считала мудрым и циничным, но которое на молодом лице выглядело просто горьким.
— Он хотел, чтобы я анализировала его последний роман, — сказала литературовед с деланным безразличием. — Говорил, что нуждается в молодом, свежем взгляде. А потом, между делом, спрашивал о Фадееве и Симонове — что они говорят о нём в кулуарах Литературного института.
— Ты рассказала? — спросила Алина с наивным любопытством.
— Конечно, — пожала плечами Мила. — Выдумала то, что Матакову хотелось услышать. Что Фадеев якобы назвал его «достойным продолжателем традиций русской классики». От таких слов у критика даже потенция улучшилась.
Студентка засмеялась, но смех прозвучал надломленно, фальшиво.
Машина свернула на бульвар, и свет фонарей поочерёдно освещал лица через равные промежутки. В этих вспышках Ольга видела, как менялось лицо Алины — от равнодушия к тревоге, от тревоги к страху.
— Я всё думаю о маме, — внезапно сказала балерина, и голос дрогнул. — Как она нашла дачу? Как узнала, что я там?
Ольга вспомнила этот момент — внезапное появление Елены Морозовой в дверях гостиной, где девушки сидели в кругу мужчин, притворяясь античными гетерами. Высокая женщина в строгом пальто и с партийным значком на лацкане, с лицом, искажённым яростью и ужасом.
— Константин Кириллович! — кричала Морозова, глядя на Кривошеина с таким отвращением, словно увидела ядовитую змею. — Что здесь происходит? Что делает моя дочь в таком виде среди этих… этих…
Морозова не могла подобрать слово. Или боялась произнести его вслух — слишком много высокопоставленных лиц сидело в комнате.
— Елена Андреевна, — с удивительным спокойствием ответил Кривошеин, поднимаясь навстречу. — Какая неожиданность. Мы проводим литературный вечер. Античная тематика, знаете ли.