— Служебную машину, срочно, — бросил Терняев, показывая удостоверение. — Государственная важность.
Дежурный — совсем зелёный, недавно из школы КГБ — вскочил, козырнул. Хотел спросить подробности, но не решился. Офицеры такого ранга просто так по ночам не ездят.
— Сейчас, товарищ майор. Машина во дворе.
Через пять минут Терняев уже сидел в чёрной «Победе», убирая папку в портфель. Водитель — пожилой прапорщик с морщинистым обветренным лицом — невозмутимо ждал.
— В Склифосовского. Гони.
Машина тронулась, выехала через чугунные ворота на площадь Дзержинского. Ночная Москва встретила пустыми улицами, подмороженными лужами, тусклым светом редких фонарей.
Терняев смотрел в окно, но видел не улицы — картину, складывавшуюся из разрозненных фрагментов. Августова — только исполнитель, хоть и высокопоставленный. Кривошеин — вербовщик, поставщик талантливых девушек. Чиновники, генералы, академики — объекты разработки. А сверху — невидимая рука, дёргающая за ниточки. Кто-то, кому нужна была информация о настроениях в высших кругах. Игравший против Маленкова. Или сам Маленков — против своих противников?
Алина знала больше. Одна из «особых» агентов, работавшая с первыми лицами. Наверняка слышала разговоры, запоминала имена, фиксировала детали. И где-то у неё был список — настолько важный, что первым делом после пробуждения она потребовала связаться с ним.
Машина свернула на Садовое кольцо. Редкие прохожие — припозднившиеся гуляки или работяги из ночной смены — торопливо перебегали дорогу. Милицейский патруль, кутаясь в тулупы, притоптывал на перекрёстке.
— Товарищ майор, — голос водителя вывел из задумчивости. — Впереди пост ГАИ. Машут, останавливают.
Терняев напрягся. Ночной пост на этом участке? Странно. Обычно дежурят на въездах в город, на магистралях. Здесь, на подъезде к больнице, их быть не должно.
— Не останавливаемся. Притормози, покажу корочки через окно.
Машина сбавила ход, но не остановилась. В свете фар возникла фигура инспектора — парень в форменной шинели, с полосатым жезлом. Нервный, взгляд бегает. Рядом — мотоцикл с коляской, в ней ещё один, лицо скрыто козырьком фуражки.
— Стойте! Проверка документов! — крикнул инспектор, размахивая жезлом.
Терняев опустил стекло, показал красную книжечку.
— КГБ, майор Терняев. Служебная необходимость. Пропустите.
Инспектор замешкался, посмотрел на сидящего в коляске. Тот еле заметно кивнул.
— Товарищ майор, у нас приказ проверять все машины, — голос звучал неуверенно. — Необходимо открыть багажник.
Терняев прищурился.
— Инспектор, — он говорил тихо, но в голосе звучала сталь. — Вы задерживаете сотрудника госбезопасности при исполнении. Это может быть расценено как препятствование служебной деятельности. Статья известна?
Гаишник побледнел. Снова бросил взгляд на человека в коляске, но тот сидел неподвижно. В руке что-то блеснуло — не то пистолет, не то фонарик.
— Я обязан проверить… у меня приказ… — инспектор говорил всё тише.
Терняев заметил, как тот поглядывает на часы. Ждёт определённого момента. Или отсчитывает время, нужное для задержки.
— Ваша фамилия? Номер служебного удостоверения? — требовательно спросил майор, доставая записную книжку. — Включу в рапорт.
Подействовало. Инспектор отступил.
— Проезжайте, — сказал неохотно. — Но я обязан доложить о…
Терняев не дал закончить. Кивнул водителю:
— Поехали. Быстрее.
«Победа» рванула с места. В зеркале заднего вида Терняев видел, как человек из коляски что-то кричит, размахивая руками. Инспектор бросился к мотоциклу.
— Следят, — пробормотал майор. — Пытаются задержать.
— Заметил, товарищ майор, — невозмутимо отозвался водитель, увеличивая скорость. — Непохоже на обычную проверку.
Терняев кивнул, сжимая портфель. Кто-то знает о звонке из больницы. Кто-то пытается не дать ему добраться до Алины. Кто-то боится того, что она может рассказать.
— Быстрее. По Садовой-Спасской до Сухаревки, там направо.
Водитель молча кивнул, вдавил газ. Машина неслась по ночной Москве, нарушая все мыслимые правила. Скорость на повороте, проезд на красный, выезд на встречную для обгона редких ночных машин.
— За нами не следят? — спросил Терняев, вглядываясь в зеркало.
— Вроде нет, товарищ майор, — водитель говорил спокойно, но руки крепко сжимали руль. — До больницы ещё минут семь.
Слишком много. Кто-то уже едет другой дорогой. Кто-то уже там, поднимается по лестнице к палате, где лежит Алина.
Терняев постучал пальцами по портфелю. Внутри — фотографии, отчёты о мёртвых девушках. Доказательства, которые ничего не стоят без живых свидетелей. Без Алины, способной подтвердить, назвать имена, предоставить список.
Взглянул на часы. Без двадцати двенадцать. Минутная стрелка едва ползла по циферблату. Терняев сжал кулаки до боли в суставах. Впервые за долгие годы службы чувствовал себя беспомощным. Машина мчалась на пределе, но казалось — стоят на месте. Водитель молчал, сосредоточенно глядя на дорогу. Только шуршание шин и гудение мотора нарушали тишину.
Миновали перекрёсток, свернули на Сухаревку. Терняев смотрел на проплывающие здания и думал: как мало времени, прежде чем механизм устранения свидетелей заработает снова. И как много зависит от того, успеет ли он раньше, чем они.
Институт Склифосовского встретил неожиданной для глубокой ночи суетой. Терняев почувствовал это сразу — не разумом, а тем особым чутьём, которое вырабатывается годами службы. Вместо привычной больничной дремоты, когда в коридорах только дежурные медсёстры и редкие санитары, здание казалось натянутой струной. У главного входа стоял незнакомый охранник — не тот, кого майор видел во время предыдущих визитов. Взгляд на секунду задержался на визитёре дольше положенного.
— Куда? — спросил охранник, делая шаг вперёд.
Следователь показал удостоверение, не отдавая в руки.
— Майор госбезопасности Терняев. По служебной необходимости.
Охранник неохотно отступил, но взгляд проследовал за майором до самых дверей реанимации. Уже внутри Трофим Игнатьевич заметил, как тот потянулся к телефону на стене. Звонит, докладывает. Кому?
В коридорах царила странная, неправильная активность — слишком заметная для ночного времени. Он заметил нескольких людей в белых халатах, которые не выглядели как врачи — походка не та, осанка слишком прямая, движения слишком точные. Один из них, проходя мимо, ощупал Терняева цепким профессиональным взглядом, который бывает только у людей определённых профессий. Майор шёл быстро к лестнице на третий этаж, где располагалась реанимация. Каждый шаг отдавался тревогой — он опаздывает, они уже здесь, они опередили.
На площадке второго этажа мимо пронеслись два санитара с пустой каталкой. Разговаривали вполголоса, но Терняев уловил обрывок: «…в сторону реанимации, быстрее». Ускорил шаг, почти переходя на бег.
Третий этаж. Запах лекарств, хлорки и тот особый, неопределимый больничный запах, который всегда вызывал у него напряжение. Пост медсестры — прямо напротив лифта, стеклянная будка с тусклым светом настольной лампы. Сестра, молодая, с кругами усталости под глазами, что-то писала в журнале. Терняев подошёл, показал удостоверение.
— Пациентка Морозова. Где она?
Медсестра подняла растерянный взгляд, в котором мелькнул испуг.
— Морозова? — начала листать журнал. — Морозова, Морозова… А, вот… Нет, это не то…
Терняев наклонился над столом, заглядывая в журнал. Почерк неразборчивый, чернила свежие. Строки с исправлениями, зачёркнутые