Она извлекла тонкую папку бордового цвета с золотым тиснением «СС» на обложке. Совершенно секретно — высший уровень доступа. Такие документы обычно хранились в специальных хранилищах, под охраной, с журналами учёта. А Августова держала их здесь, в личном сейфе.
— Понимаете, в чём проблема современной молодёжи? — спросила она, возвращаясь к столу. — Они выросли в условиях, когда все решения принимались наверху. Им не приходилось выбирать — только исполнять. И вот теперь, когда наступили другие времена, они не понимают, что такое настоящая ответственность.
Она положила папку на стол, но не раскрыла. Просто смотрела на Трофима Игнатьевича поверх этого небольшого предмета, словно он был чертой, которую нельзя пересекать.
— Ответственность — это не когда ты выполняешь приказ, майор. Это когда ты сам решаешь, кому жить, а кому умереть.
— И эта ответственность даёт право убивать? — спросил Терняев.
Августова тихо рассмеялась.
— «Невиновных», — повторила она, угадав недосказанное. — Какое странное понятие. Кто из нас по-настоящему невиновен? Те девушки знали, на что идут. Может, не все детали, но суть понимали.
Она отошла к окну, отодвинула штору.
— Знаете, в чём особенность таких операций? Они никогда не заканчиваются чисто. Всегда остаются свидетели. Люди, которые видели, слышали, участвовали. И эти люди становятся ненужными. Как отработанный материал.
Она повернулась к Терняеву. В глазах мелькнуло что-то странное — не угроза, а скорее сожаление.
— Не думаю, что нам стоит продолжать этот разговор, — сказала она, возвращаясь за стол. — Я ответила на ваши вопросы в рамках дозволенного.
Терняев молча смотрел на неё. Перед ним была не просто куратор секретной операции — часть механизма, в котором Кривошеин, девушки, чиновники, дипломаты были лишь деталями. А настоящие рычаги находились где-то выше, невидимые, но неумолимые.
— Спасибо за время, — сказал он, поднимаясь.
Августова улыбнулась — холодно, без тени веселья.
— Не обольщайтесь, коллега. Вам дали право задавать вопросы, но не факт, что позволят получить ответы. «Гетера» — это больше, чем операция. Это новая эпоха. А в новые эпохи старые герои обычно не вписываются.
Майор взялся за ручку двери, но обернулся:
— Вы когда-нибудь задумывались, что будет, если правда выйдет наружу?
Софья Ильинична смотрела на него долго. Потом ответила:
— Система не боится правды, майор. Она её создаёт.
Терняев вышел, прикрыв за собой дверь. В пустом коридоре его шаги отдавались гулким эхом. Он прошёл несколько метров и остановился, прислонившись к стене.
Эта встреча открыла ему больше, чем он рассчитывал. Не прямыми ответами — обрывками фраз, намёками, жестами. «Гетера» была не просто инструментом для сбора компромата. Она была полем битвы в невидимой войне, которая разворачивалась в высших эшелонах власти. Войне, в которой жизни молодых женщин были расходным материалом.
Любая попытка надавить на Августову приведёт лишь к одному — механизм устранения свидетелей заработает быстрее. А сама она — всего лишь звено в цепи. Она исполняла приказы тех, кого, возможно, никогда не видела. Как и он сам.
Терняев медленно пошёл к лестнице. Расследование, начавшееся как рутинная проверка анонимного сигнала, превращалось в нечто опасное. Теперь он понимал, почему Серов дал ему карт-бланш. Не из уважения к профессионализму. Председатель просто использовал его как инструмент в своей комбинации.
У лестницы он остановился. Тускло блестели латунные перила, натёртые тысячами ладоней. Обычное здание, обычные люди.
Терняев знал, что должен продолжать. Не ради абстрактной справедливости. Ради Ольги Литариной, которая всё ещё жива, но отмечена как следующая жертва. Он должен успеть вытащить её, прежде чем система сделает своё дело. Возможно, это станет его искуплением за Веру.
Он начал спускаться.
Выйдя из здания на Кузнецкий Мост, Терняев поднял воротник шинели. Где-то в нескольких кварталах отсюда, в тесной комнатушке коммуналки, сейчас сидела Ольга Литарина — последняя из «гетер», которую он ещё мог спасти.
Глава 17
Терняев сидел в кабинете, освещённом единственной настольной лампой. Желтоватый свет падал на разложенные фотографии. Мёртвые и живые смотрели с чёрно-белых снимков — девушки из «Гетеры», запечатлённые в разные моменты их короткой службы. Он вглядывался в них, словно пытаясь разглядеть знаки приближающейся смерти — метки, поставленные кем-то невидимым задолго до того, как тела нашли в подворотнях, подъездах, на дне Москвы-реки.
Часы в коридоре пробили одиннадцать. За окном давно стемнело, в кабинете было холодно — батарея еле теплилась, январский мороз просачивался сквозь неплотно закрытые рамы. Терняев не замечал холода. Упрямство и чувство приближающейся развязки согревали лучше любого отопления. Он взял фотографию Алины Морозовой, которая сейчас лежала без сознания в Склифосовского с проломленной головой.
Высокие скулы, длинные волосы, собранные в аккуратный пучок, взгляд — не испуганный, скорее решительный, с внутренним вызовом. Глаза, видевшие слишком много для её возраста. Рядом лежала характеристика из оперативного дела: «Морозова А.П., агент "Птичка". Перспективная балерина, отобрана для работы с высокопоставленными чиновниками. Обладает исключительной памятью, способностью к анализу информации. Психологически устойчива, дисциплинирована, легко адаптируется к новым ситуациям».
Майор отложил фотографию, потёр усталые глаза. Расследование зашло в тупик. Кто отдавал приказы об устранении девушек? Августова? Вряд ли действовала по собственной инициативе. Выше? Кто-то из окружения Хрущёва или Маленкова? А может, с обеих сторон — устраняли опасных свидетелей, заметали следы операции, ставшей слишком рискованной в условиях борьбы за власть.
Телефон на столе зазвонил резко. Трофим Игнатьевич вздрогнул, потянулся к трубке. На Лубянке в такое время просто так не звонят.
— Терняев слушает, — произнёс он, стараясь говорить ровно.
— Майор Терняев? — голос в трубке звучал приглушённо, тревожно. — Дежурный врач Института Склифосовского. Пациентка Морозова очнулась полчаса назад.
Пальцы сжали трубку. Алина очнулась. Единственная живая свидетельница, способная подтвердить всё, что он выяснил. Знавшая имена, даты, встречи. Та, кто могла назвать заказчиков.
— Вы уверены? Её состояние?
— Стабильное. Слаба, но в сознании.
— Еду, — сказал Терняев, уже поднимаясь. — Никого к ней не пускать. Никого. Это приказ.
Не дожидаясь ответа, бросил трубку. Собрал фотографии, сложил в папку. Накинул пальто с вешалки у двери. Проверил наплечную кобуру — привычное движение, выработанное годами службы.
Алина очнулась. Значит, те, кто хотел её убить, скоро узнают. А может, уже знают. У них свои люди везде — в больницах, в милиции, даже здесь, на Лубянке. Нужно успеть первым.
Выключил лампу, запер кабинет. Сбежал по пустынной лестнице, гулкое эхо разносилось по спящему зданию. Ночной дежурный у входа поднял