— Девушки проходили специальное обучение?
— Конечно, — Августова позволила себе тонкую улыбку. — Мы называли это «воспитательными беседами». Учили слушать, запоминать, выделять важное из потока информации. Задавать правильные вопросы так, чтобы собеседник не чувствовал допроса. Располагать к себе.
— Вы лично проводили эти «беседы»?
— Иногда, — она пожала плечами. — У меня были помощницы. Специально подготовленные женщины с психологическим образованием. Но общее руководство оставалось за мной.
Терняев заметил, как меняется её голос — появляются интонации не просто куратора, но почти матери, наставницы. Словно эти девушки были для неё не агентами, а ученицами.
— И как вы обеспечивали их лояльность? — спросил он, зная, что подходит к самому важному. — Шантаж? Угрозы?
Августова поморщилась.
— Грубые методы, майор. Работают не всегда и не со всеми. Мы использовали более тонкие инструменты. — Она помолчала. — Вы знаете, что такое система поощрений и наказаний?
— Как в дрессировке?
— Как в воспитании, — поправила Софья Ильинична без тени смущения. — Хорошая работа — и у девушки появляется роль в престижном спектакле. Проблемы с пропиской решаются сами собой. Заболевшая мать получает путёвку в хороший санаторий. Отличные оценки на экзаменах, даже если она не очень подготовилась.
Она затушила папиросу, не глядя попадая в пепельницу.
— И наоборот — небрежность, неточность, излишняя самостоятельность… — Августова не закончила фразу, но Терняев понял.
— Проблемы с учёбой, потерянные роли, выселение из общежития?
— И не только, — она посмотрела на него с холодной расчётливостью. — В нашей стране карьеру можно построить или разрушить одним телефонным звонком. Студентку — отчислить за «аморальное поведение». Актрису — занести в чёрный список. Без объяснений, просто двери начинают закрываться. И оправдаться невозможно, потому что обвинений никто не предъявляет.
Терняев слушал, не меняя выражения лица. Каждое слово было ему знакомо — не из документов, а из собственного опыта. Сколько раз он сам намекал подследственным на «проблемы с пропиской» или «сложности на работе»? Тонкая, почти невидимая сеть зависимостей — не чужой метод, а инструмент, которым он владел в совершенстве. Разница лишь в том, что сейчас он видел эту систему со стороны, словно смотрел в зеркало и не узнавал отражения.
— Каждая девушка была закреплена за конкретным куратором, — продолжала Августова, не замечая, что выдаёт детали, которые Терняев никогда не смог бы узнать из документов. — Каждая получала досье на свой объект — привычки, слабости, предпочтения. Знала, как к нему подойти, о чём говорить, чем заинтересовать.
— И Литарина тоже?
Софья Ильинична на мгновение замялась, словно вспомнила, что говорит слишком много.
— Литарина была особым случаем. Исключительно одарённая актриса. Отличная память, умение считывать настроение собеседника, располагать к себе. При этом внутренняя закрытость, способность отстраняться от происходящего. Идеальные качества для нашей работы.
— Но она не была завербована официально, — заметил следователь. — В её деле нет подписи о согласии.
— Не все агенты должны осознавать свою роль, — Августова бросила взгляд на часы. — Иногда эффективнее, когда человек не знает, что выполняет задание. Искренность убедительнее.
Терняев почувствовал, как внутри растёт глухое раздражение, и тут же одёрнул себя. Омерзение к системе? Смешно. Он сам подписывал такие же ордера, так же вербовал людей против их воли.
— А иностранные дипломаты? — спросил он. — Они тоже бывали на этих «литературных вечерах» в Валентиновке?
Августова перестала перебирать бумаги. Рука, тянувшаяся к пачке «Беломора», застыла на полпути. В глазах мелькнула тревога — не страх, а тревога человека, обнаружившего утечку.
— Я не понимаю, о чём вы, — сказала она, но голос прозвучал чуть выше обычного.
— В протоколах наблюдения, — продолжил Терняев, не сводя глаз с её лица, — упоминается машина с дипломатическими номерами. Американского посольства. Трижды за последний год. И ещё пять раз — автомобили французской и английской миссий.
Августова справилась с замешательством. Рука вновь обрела уверенность, взяла папиросу.
— Вы забываете, в каком ведомстве работаете, майор, — произнесла она с ноткой угрозы. — Некоторые аспекты операции «Гетера» находятся в ведении Управления внешней разведки. И не подлежат обсуждению даже в этих стенах.
Но Терняев уже понял главное. «Гетера» была не просто инструментом сбора компромата на советскую элиту — она служила для вербовки иностранных дипломатов. Классическая «медовая ловушка», замаскированная под светские рауты.
— Давайте вернёмся к Литариной, — сказала Августова. — Что конкретно вас интересует?
Терняев уже увидел то, что искал. Теперь он понимал, почему операцию так старательно прикрывали. Речь шла не о компромате на чиновников — о секретных контактах с представителями потенциального противника. О том, что в борьбе между группировками Хрущёва и Маленкова могло стать смертельным оружием.
— Меня интересует одно, Софья Ильинична, — сказал Терняев, закрывая папку. — Кто приказал убрать девушек? Ваше решение или приказ сверху?
Августова затянулась, выдохнула дым.
— Таких приказов не отдают в письменной форме, майор. И не обсуждают с посторонними.
— Но мы с вами не посторонние. Мы служим одному ведомству.
Женщина слабо улыбнулась.
— Вы правда в это верите? В нашу службу одной стране? В общие цели?
Она не дождалась ответа.
— Здесь каждый служит своему покровителю. Своей группе. Своему начальству. А начальство — своему. И так до самого верха. И те, кто наверху, не всегда хотят одного и того же.
Августова произнесла вслух то, о чём в коридорах КГБ говорили только шёпотом.
— Операция «Гетера», — продолжила она, понизив голос, — создавалась для одних целей. Потом эти цели изменились. Потом снова. И каждый раз мне приходилось приспосабливаться. Менять методы. Менять агентов.
— Так кто отдал приказ? — повторил Терняев.
Софья Ильинична посмотрела на него с выражением, похожим на сожаление.
— Вы слишком умны, чтобы задавать такие вопросы, майор. И слишком опытны, чтобы не знать ответа.
Она встала, давая понять, что разговор окончен.
— Если есть ещё вопросы по делу, оформите их письменно. С соответствующими допусками и визами.
Терняев тоже поднялся. Взял папку. Разговор не дал прямых ответов, но он получил больше, чем надеялся. Теперь он понимал механику «Гетеры». Как затягивали в эту сеть молодых девушек. Как превращали их в инструменты. И как избавлялись от них, когда они становились ненужными.
И главное — он понял, что за «Гетерой» стоят силы, столкнувшиеся в борьбе за власть после смерти Сталина.
— Благодарю за сотрудничество, — сказал он официальным тоном.
— Будьте осторожны, майор, — ответила Августова. — Вы ступили на минное поле. Но, знаете, — вдруг добавила она, направляясь к книжной полке, — вы не вполне осознаёте масштаб того, во что ввязываетесь.
Терняев следил за каждым её движением. Что-то в этой полке было неправильным — слишком ровные ряды папок, слишком одинаковые расстояния между ними. Как в музейной витрине.