Августова медленно опустилась в кресло. Затушила папиросу в пепельнице на краю стола. Лицо вновь стало непроницаемым, но Терняев видел: она не знала. Не знала о заявлении. Возможно — не знала и о матери.
— Не понимаю, к чему вы клоните, товарищ майор, — произнесла она с тем отточенным спокойствием, за которым может скрываться всё что угодно — от ледяного гнева до смертельного страха. — Если пришли с конкретными обвинениями — озвучьте. Если есть вопросы по оперативной работе — задайте по существу. Я слишком занята, чтобы играть в загадки.
Терняев чуть подался вперёд. Он поймал её дважды: на лжи о смерти Алины и на неведении о Елене. Теперь можно было переходить к главному.
— Кто приказал устранить девушек из «Гетеры»? — спросил он, глядя ей прямо в глаза. — И почему Литарину оставили напоследок?
— Не понимаю, о чём вы, — Августова говорила теперь чуть быстрее, выдавая нервозность. — Смерти, о которых вы упомянули, произошли в разное время, в разных местах, при разных обстоятельствах. Видеть в них закономерность — значит искать заговор там, где его нет.
— А как насчёт резолюции на личном деле Литариной? — Терняев вытащил из папки лист бумаги, который переписал вчера из секретного дела. — «Агент исчерпал свою полезность. Рекомендация: устранение в порядке очереди. Исполнитель — группа «Чистильщик». Это ведь ваша подпись, Софья Ильинична?
Августова побледнела ещё сильнее, хотя казалось, это невозможно. Глаза сузились, в них мелькнуло что-то хищное.
— Вы превышаете полномочия, майор, — произнесла она тихо, почти шёпотом. — Даже с допуском от Серова. Некоторые двери лучше не открывать.
— А как насчёт тех девушек, которых использовали, а потом убрали? — Терняев не отступал. — Вы лично отбирали их, готовили, направляли. И вы же подписали приговор, когда они стали не нужны.
— Я действовала в интересах государственной безопасности, — голос Августовой зазвучал иначе — твёрдо, почти яростно. — В интересах, которые выше личных судеб. Эти девушки были инструментами. Инструментами в деле, от которого зависит будущее страны.
— И кто ведёт это дело? — спросил Терняев. — Маленков? Хрущёв? Или кто-то, кого мы даже не видим?
Августова щёлкнула зажигалкой, закурила. Рука чуть дрожала.
— Вы не представляете, во что вмешиваетесь, — сказала она, выпуская дым. — Ваша докладная Серову уже наделала шума. Есть люди, которые недовольны вашим рвением. И есть те, кто видит в вас полезный инструмент. Вопрос: хотите ли вы быть пешкой, которую пожертвуют без колебаний?
— Лучше пешкой со своей волей, чем ферзём на чужой руке, — ответил Терняев. — Особенно если эта рука подписывает расстрельные списки.
Августова коротко рассмеялась — неожиданно мелодично, не в лад с суровым обликом.
— В этом деле нет невинных, майор. Есть те, кто знает правила, и те, кому суждено проиграть. Ваша Литарина давно не наивная девочка с прослушивания у Кривошеина. Она сделала свой выбор.
— И заслужила за это смерть?
— Смерть — слишком простая категория, — Августова пожала плечами. — Наша работа меняет людей. Превращает в нечто иное.
Терняева раздражали эти загадки. Он пришёл за ответами, а получал туман.
— Литарина жива, — отрезал он. — И останется жива, пока это зависит от меня.
— Самонадеянно. — Августова покачала головой. — Вы верите, что можете противостоять системе? Системе, которая вас же и создала?
— Я верю, что даже в этой системе есть место для справедливости. И найду его — с вашей помощью или без.
Августова смотрела на него долго, оценивающе, словно решала, стоит ли продолжать.
— Вы напоминаете мне одного человека, — произнесла она наконец. — До войны у меня был коллега с таким же идеализмом. Тоже верил в справедливость. Хотите знать, что с ним стало?
— Полагаю, ничего хорошего.
— Его расстреляли в тридцать седьмом. По доносу собственной жены, которую он пытался защитить. Система не прощает слабости, майор.
Она замолчала. Тишина сгустилась, нарушаемая лишь тихим потрескиванием папиросы. Терняев выдержал её взгляд, ощущая странную смесь брезгливости и профессионального восхищения. Августова была чудовищем — но чудовищем высочайшей пробы.
— Оставим философию, Софья Ильинична, — сказал он. — Меня интересует механика «Гетеры». Как отбирались кандидатуры? Кривошеин — посредник или участник?
Августова чуть приподняла брови. Докурила папиросу, затушила в пепельнице, достала новую.
— Механика? — в голосе мелькнула профессиональная гордость. — Что ж, теперь это не секрет. Кривошеин имел доступ к театральным кругам. Он обладал чутьём на определённый тип женщин.
— Какой?
— Амбициозные, но уязвимые, — она щёлкнула зажигалкой. — Талантливые, но не настолько, чтобы пробиться самим. Красивые, но не слишком заметные. И главное — психологически гибкие.
Глаза её на мгновение утратили холодность, засветились тем огнём, который бывает у людей, говорящих о любимом деле.
— В большом городе сотни таких девушек, майор. Приезжают из провинции, снимают углы, питаются чаем с хлебом, ночами зубрят роли и верят, что однажды проснутся знаменитыми. Нам оставалось лишь направить эту энергию.
Терняев отметил это внезапное «нам». Августова начинала говорить откровенно.
— Где проводилась работа с ними?
Она затянулась, выдохнула, собираясь с мыслями.
— У нас была сеть репетиционных помещений, — сказала она с оттенком гордости. — Маленькие комнаты в старых домах на Арбате, на Малой Бронной, возле консерватории. Официально — классы для занятий вокалом, сценической речью, актёрским мастерством. Кривошеин формировал группы для «дополнительных занятий». Платил известным педагогам за лекции. Создавал видимость элитного творческого кружка.
— И девушки соглашались? — спросил майор, зная ответ.
— Они были готовы на всё ради приглашения. — Августова усмехнулась. — Майор, вы не представляете, какая конкуренция в театральном мире. Одно правильное знакомство, одна роль, одна удачная рецензия — и ты пробилась. А без этого — неизвестность, массовки, провинциальные театры в лучшем случае.
За окном раздался лязг металла — на соседней крыше рабочие сбрасывали снег. Женщина вздрогнула, и Терняев отметил это крошечное нарушение её безупречного самообладания.
— Эти помещения были явочными квартирами? — спросил он, фиксируя в памяти названные улицы.
Софья Ильинична кивнула, и в глазах её промелькнуло что-то похожее на уважение.
— Не все. Некоторые действительно использовались для занятий. Но основная работа проходила в специально оборудованных местах. С хорошей звукоизоляцией, с возможностью фиксации разговоров. С отдельными выходами на случай экстренной эвакуации.
— А как поддерживалась связь? — Терняев следил за лицом Августовой, за движением её рук. — Между вами и девушками, между девушками и объектами?
Она облокотилась на стол, сцепив пальцы под подбородком. Поза стала более расслабленной, словно профессиональная гордость пересилила осторожность.
— Никаких телефонных звонков, никаких прямых контактов, — сказала она с удовлетворением мастера, описывающего свою работу. — Записки в книгах, передаваемых через библиотеки, — простой, но эффективный шифр. Случайные встречи в парках, в музеях,