Терняев дошёл до схемы организации «Гетеры», нарисованной от руки цветными карандашами. Сверху — руководство операции: Кривошеин и его куратор из КГБ, подполковник Селезнёв. Ниже — три уровня девушек-агентов.
Первый — «новенькие», недавно завербованные, используемые для массовки на вечеринках, для создания атмосферы праздника и безнаказанности.
Второй — «закреплённые», те, кто уже прошёл обучение и был назначен для работы с конкретным объектом. Их задача — установить доверительные отношения, выяснить слабые места, создать каналы постоянного получения информации.
И третий, самый высокий уровень — «особые». Всего четыре девушки, отмеченные красным кружком. Среди них имя Ольги Литариной, хотя в её личном деле отсутствовала подпись о согласии на вербовку. Напротив её фамилии стояла пометка карандашом: «Не осведомлена о реальных целях». Тем не менее её, как и других, направляли к людям из ближайшего окружения Маленкова.
Следом шли отчёты, написанные от руки — подлинные, не копии. Почерки разные, но стиль одинаковый: сухой, деловой, без эмоций. Девушки фиксировали каждую встречу, каждый разговор, каждую оговорку своих «подопечных». Кто сказал что-то неосторожное о политике партии, кто жаловался на руководство, кто просил решить «личный вопрос» в обмен на услуги.
Особенно тщательно фиксировались любые высказывания о Хрущёве и Маленкове. Малейший намёк на симпатии к одному или другому документировался с указанием даты, времени, обстоятельств. Постепенно вырисовывалась картина: операция «Гетера» была инструментом в борьбе между двумя лидерами, способом выявить, кто на чьей стороне, кто колеблется, кто может быть перекуплен или запуган.
И, читая отчёты, Терняев видел, как менялось настроение в верхах власти. Если в начале 1954 года большинство высокопоставленных лиц осторожно высказывались в поддержку Маленкова, то к концу года чаша весов явно склонилась в пользу Хрущёва. Именно тогда начались смерти девушек-агентов.
Терняев перевернул последнюю страницу отчёта Милы Файман, датированную за пять дней до её смерти. В нём сообщалось о разговоре с заместителем министра внутренних дел, который, «будучи в состоянии алкогольного опьянения, сообщил о готовящемся смещении товарища Маленкова с поста председателя Совета министров». И далее: «Объект упомянул о существовании особой группы внутри КГБ, занимающейся сбором компромата на окружение Маленкова. Упомянул, что "скоро многие полетят со своих мест, а некоторые — и дальше"».
Всё складывалось в единую картину. Операция «Гетера», начатая как сбор компромата на высшие эшелоны власти, превратилась в инструмент политической борьбы. И сейчас, когда Хрущёв укрепил свои позиции, когда отстранение Маленкова стало вопросом ближайших недель, нужно было заметать следы. Убирать тех, кто знал слишком много. Тех, кто мог свидетельствовать о методах, которыми велась борьба за власть.
Терняев добрался до личного дела Ольги Литариной. Открыл его и на секунду замер, глядя на фотографию. В официальном снимке для личного дела не было того сходства с Верой, которое он заметил на других фотографиях. Здесь Ольга выглядела строже, официальнее — просто ещё одно лицо в длинной веренице гетер.
«Досье: "Нимфа" (Литарина О. П.). Статус: объект не осведомлён. Непосредственный куратор — капитан госбезопасности Селезнёв П. А. (с 12.1954 — подполковник). Материалы получены 17.09.1953 г. через агента "Режиссёр" (Кривошеин К. К.). Основание: компрометирующие фотоматериалы (хранятся в отдельном конверте). Объект используется в операциях высшего уровня ("особые") без прямого контакта с органами. Задание агенту "Режиссёр": обеспечить установление доверительных отношений объекта с Г. М. Маленковым, регулярное получение сведений об окружении, высказываниях, планах».
Далее шли отчёты, написанные почерком Кривошеина — каждый с пометкой «со слов объекта "Нимфа"». Они отличались от других дел: детальные, глубокие, с тонкими наблюдениями. Кривошеин явно записывал не только то, что говорила Ольга, но и собственные выводы, выдавая их за её аналитику.
В последнем отчёте от 14 января 1955 года — за день до убийства Милы Файман — значилось: «Объект "Нимфа" сообщает: Маленков проявляет признаки усталости и растерянности. Трижды упоминал о "предателях в ближайшем окружении". Особенно негативно отзывался о товарище Х. (предположительно, Хрущёве Н. С.), называя его "кукловодом" и "интриганом". Высказывал опасения насчёт своего политического будущего».
И резолюция на полях, сделанная размашистым почерком: «Агент исчерпал свою полезность. Рекомендация: устранение в порядке очереди. Исполнитель — группа "Чистильщик"».
Терняев ощутил, как напряглись мышцы лица, как сжались кулаки до боли в суставах. Желваки заходили на скулах, дыхание стало тяжёлым, прерывистым. Восемь девушек. Восемь жизней. Их использовали, выжали всю информацию, а теперь методично уничтожали, чтобы не оставлять следов, чтобы никто никогда не узнал о методах борьбы за власть в послесталинской Москве.
Он вспомнил глаза Ольги на допросе — испуганные, но решительные. Она не знала, что за ней ведётся охота. Что она в списке на уничтожение. Что для неё уже назначены исполнители, выбраны способы устранения, рассчитаны сроки. Она думала, что борется за выживание в мире разврата и шантажа, а на самом деле была лишь винтиком в огромной государственной машине. Шестерёнкой, которую меняют, когда она изнашивается или становится ненужной.
И вдруг Терняеву стало ясно, почему он так остро отреагировал на её сходство с Верой. Не потому, что они были похожи внешне — сходство было поверхностным, случайным. А потому, что их судьбы рифмовались. Веру использовали как пешку в политической игре, а потом уничтожили. И то же самое сейчас происходило с Ольгой. Другая эпоха, другие игроки, но суть та же — человеческая жизнь ничего не стоит, когда речь идёт о власти.
Пятнадцать лет назад он был слепым исполнителем, верным солдатом системы. Без вопросов выполнил приказ, отправив на смерть женщину, которую любил. А что теперь? Сможет ли он снова закрыть глаза, отступить в сторону, позволить маховику системы перемолоть ещё одну судьбу?
Терняев медленно перелистывал оставшиеся документы, чувствуя, как внутри растёт странное, почти забытое ощущение — смесь гнева и стыда. Пятнадцать лет назад он похоронил свою совесть вместе с телом Веры в безымянной могиле для «врагов народа». Пятнадцать лет служил системе безоговорочно, убеждая себя, что есть высшие интересы, есть государственная необходимость, есть приказы, которые не обсуждают. Но сейчас, перед лицом очередной жертвы, чья судьба так страшно рифмовалась с судьбой Веры, что-то надломилось в этой конструкции долга и повиновения.
На самом дне папки, под всеми отчётами и схемами, он обнаружил ещё один документ — тонкую папку с личным делом, перетянутую красной тесьмой. В отличие от других материалов, эта папка выглядела нетронутой, словно её никто не открывал с момента подшивки. На обложке стояла