Он отложил групповой снимок и взял фотографию одной из девушек — Ольги Литариной. Крупный план, сделанный, очевидно, без её ведома — полуоборот головы, профиль с чётко очерченными скулами, тонкая линия шеи, волосы, собранные в высокую причёску. Терняев замер, чувствуя, как что-то неуловимо знакомое проступает в этих чертах.
И тут его ударило словно током. Вера. Литарина была похожа на Веру — та же линия бровей, тот же разрез глаз, тот же изгиб губ, который он помнил так отчётливо, словно видел вчера, а не пятнадцать лет назад. Сходство не абсолютное, но достаточное, чтобы прошлое вдруг прорвалось сквозь все заслоны памяти, сквозь годы и километры, сквозь все стены, которые он возвёл, чтобы не помнить.
Папироса обожгла пальцы, и Терняев очнулся, стряхнул пепел в массивную пепельницу из зеленоватого стекла. Он попытался отогнать воспоминания, сосредоточиться на деле, но прошлое уже захватило его — тот зимний день 1940 года, когда начальник отдела вызвал его к себе и положил на стол тонкую папку с пометкой «АСД» — антисоветская деятельность.
— Вера Алексеевна Соколова, — сказал тогда начальник, не глядя ему в глаза. — Студентка исторического факультета. Распространяет среди сокурсников клеветнические измышления об исторических событиях. Подвергает сомнению решения партии и правительства. Группа пока не выявлена. Нужно брать.
Терняев помнил, как кровь отхлынула от лица, как пересохло во рту. Два года он встречался с Верой, два года они планировали свадьбу, откладывая её из-за его работы, из-за её учёбы. Начальник, конечно, знал об этом. Все знали.
— Это проверка, Трофим Игнатьевич, — сказал начальник, и в голосе его не было ни сочувствия, ни злорадства, только усталая констатация факта. — Для всех нас. Или мы служим родине, или… — он не закончил, но и так было ясно.
Терняев вспомнил, как стучал в дверь её комнаты в общежитии — три коротких удара, как всегда. Как она открыла, радостно улыбаясь, и как улыбка застыла, когда она увидела его лицо и двух сотрудников за спиной.
— Соколова Вера Алексеевна? — спросил он официальным тоном, который был ей так чужд.
Её глаза, расширившиеся от непонимания и страха. Её руки, вдруг ставшие слабыми и безвольными, когда на них защёлкивались наручники. И её голос — тихий, дрожащий:
— Трофим, что происходит?
А он не ответил. Просто зачитал постановление об аресте, перечислил статьи, по которым она обвинялась. Всё по протоколу, всё как положено. А потом её увели — не он, другие сотрудники, — а он остался в комнате проводить обыск. Перебирал книги, тетради, письма, ища доказательства её вины, и не находил ничего, кроме учебных конспектов, томиков Пушкина и Блока, засушенных цветов в письмах, которые он сам ей писал.
Дело вёл он сам. Каждый допрос, каждый протокол — его подпись внизу, выведенная с нажимом, будто пытался продавить бумагу насквозь. А потом — выписка из заседания «тройки». Короткая, на четверть страницы: «Виновна. Высшая мера наказания. Приговор привести в исполнение незамедлительно». Три подписи внизу — чёткие, размашистые. И его — четвёртая, в углу, почти незаметная.
Терняев тогда не задавал вопросов. Не требовал доказательств. Просто делал то, что должен. Система не ошибается. А если и ошибается — цель оправдывает средства. Одна жизнь — ничто по сравнению с безопасностью государства.
Он был на исполнении приговора. Стоял в углу подвала, сжимая папку с делом так, что побелели пальцы. Видел, как она опустилась на колени, как связали ей руки за спиной. Как прижали пистолет к затылку. Она не плакала. Не просила о пощаде. Не проклинала его. Просто повернула голову и посмотрела ему в глаза — с тем достоинством, которое всегда в ней было.
Терняев с силой потёр виски. Пятнадцать лет прошло. Пятнадцать лет он не позволял себе вспоминать. И вот теперь — эта девушка, Ольга Литарина, с её неуловимым сходством, с глазами, смотрящими с фотографии так же — испуганно и непонимающе.
Он отложил снимок и заставил себя вернуться к делу. Взял чистый лист бумаги, достал карандаш и аккуратно, печатными буквами, начал выписывать имена девушек из «Гетеры». Напротив каждого имени — дата и обстоятельства смерти или нападения.
«Светлана Орлова — 18 декабря 1954 года, сбита автомобилем на улице Горького. Водитель скрылся. Свидетелей нет».
«Нина Кравцова — 27 декабря 1954 года, выпала из окна собственной квартиры на четвёртом этаже. Официальная версия — самоубийство. Предсмертной записки нет».
«Мила Файман — 15 января 1955 года, задушена в собственной комнате в коммунальной квартире на Большой Бронной. Соседи ничего не слышали».
«Алина Морозова — тело обнаружено рядом с железнодорожной станцией Валентиновка. Травма головы. Умерла от кровоизлияния в мозг в больнице.»
Терняев отложил карандаш и задумчиво посмотрел на список. Закономерность очевидна — кто-то методично устранял свидетелей. Одну за другой, в строгой последовательности. И если так, то следующей должна быть…
Он снова взял фотографию Литариной. Когда её привезли на допрос, он долго задавал вопросы, но отпустил. Она отрицала всё, несмотря на прямые улики. Отрицала знакомство с Кривошеиным, отрицала посещение Валентиновки. Типичная реакция запуганного свидетеля. Но было в ней что-то ещё — какая-то внутренняя сила, которая чувствовалась даже сквозь страх.
Он дал ей свой номер телефона — против инструкции, против всех правил оперативной работы. Зачем? Хотел защитить? Или использовать как наживку? Или, может быть…
Майор не решился додумать эту мысль. Только сейчас, глядя на разложенные перед ним фотографии и документы, он начинал понимать масштаб происходящего. Кто-то очень влиятельный заметал следы. Кто-то готов был убить любого, кто мог знать об истинном назначении «Гетеры». И этот кто-то имел достаточно власти, чтобы организовать «несчастные случаи» и «самоубийства» без лишних вопросов.
Вопрос был в том, кому это выгодно. Кто получит преимущество, если скандал с «Гетерой» не выйдет наружу. И почему сейчас, когда прошло уже полтора года с момента создания группы?
Терняев подвинул к себе старые газеты, которые держал на краю стола. «Правда» от 16 января — большая статья о предстоящем пленуме ЦК. Фотографии Хрущёва и Маленкова рядом — улыбающиеся, уверенные, вожди нации. Но за этими улыбками скрывалась борьба, о которой шептались в коридорах власти. Борьба, в которой все средства были хороши.
Кривошеин не принадлежал никому, кроме самого себя. В театральных кулуарах шептались, что его пьесы ставят