Остальные подхватили — сначала Елизавета, потом Ирина, потом остальные, пока все семь голосов не слились в единый речитатив. Марина иногда сбивалась, но тут же подхватывала ритм, её высокий голос вплетался в многоголосие.
Пламя свечей начало ритмично колебаться в такт песнопению. Тени на стенах удлинились, обрели очертания — не просто силуэты людей, а фигуры из древних наскальных рисунков, из примитивных идолов, из забытых мифов.
В комнате похолодало — будто распахнулось окно в зимнюю стужу, хотя всё оставалось закрытым. Дыхание женщин превращалось в лёгкий пар, поднимающийся к потолку.
Голоса звучали всё громче, всё увереннее. Это был язык корней и камней, ветра и воды — язык, созданный для обращения к силам, лежащим за пределами обыденного.
Лица женщин в мерцающем свете менялись — черты заострялись, глаза казались глубже, темнее. В Елизавете проступило что-то нордическое, древнее. В Ирине вдруг проглянуло лицо степной ведьмы, собирающей травы при свете луны. А в Марине обозначились линии жрицы давно забытого культа.
Голоса поднимались и опускались, как волны прилива, сливаясь в единую мелодию.
Руки женщин опустились, соприкоснувшись ладонями, образуя семиконечную звезду. Пальцы переплелись с той крепостью, которая бывает только у людей, соединённых чем-то большим, чем общее дело.
Клавдия возвысила голос, делая его центром хора, и её слова, казалось, царапали саму ткань реальности, прорезая в ней тончайшие щели, сквозь которые пробивался свет иного мира.
И тогда начались изменения.
Глаза Елизаветы закатились, показались белки. Её тело напряглось, но руки продолжали крепко держаться за руки соседок.
Марина затряслась так сильно, что вся её фигура, казалось, вот-вот развалится на части. Но девушка не выпускала рук, не отступала от круга.
Лицо Ирины исказилось в гримасе — не то экстаза, не то глубокой боли. Губы продолжали шевелиться, произнося древние слова, но глаза смотрели куда-то за пределы этой комнаты, этого времени.
Температура продолжала падать. Пламя свечей становилось бледнее, синее. Тени на стенах двигались сами по себе, образуя узоры, похожие на древние руны, на письмена исчезнувших цивилизаций.
Голоса слились в один — глубокий, вибрирующий звук, заполнивший комнату до углов, проникающий в стены, в балки перекрытий, заставляя их резонировать.
И когда казалось, что этот звук вот-вот разнесёт дом в щепки, Клавдия резко оборвала пение. Остальные замолчали одновременно с ней.
Наступила тишина — глубокая, звенящая. В ней было что-то материальное, осязаемое.
Семь женщин стояли неподвижно, держась за руки над древней книгой. Лица, освещённые слабым светом почти угасших свечей, казались лицами с древних икон — строгие, отрешённые.
Клавдия медленно расцепила руки, и остальные последовали её примеру. Круг разомкнулся.
— Решено, — произнесла Клавдия. — Клан действует.
Она закрыла книгу. Символ глаза в спирали на мгновение словно вспыхнул в полумраке. Затем подняла книгу и прижала к груди.
— Пора расходиться, — сказала она обычным голосом. — Помните о времени.
Женщины начали готовиться к уходу — поправляли одежду, прятали блокноты и бумаги. Никто не обсуждал произошедшее — в этом не было необходимости.
Елизавета первой направилась к двери.
— Я выйду сейчас, — сказала она, бросив взгляд на часы. — Нина — через семь минут. Марина — через пятнадцать. Остальные — как обычно, с интервалом.
Расписание ухода было ещё одним напоминанием о дисциплине, которая держала их организацию в тени на протяжении веков. Никто никогда не видел их вместе, никто не связывал пожилую учительницу, сотрудницу министерства, студентку и аптекаршу.
Елизавета вышла, плотно закрыв за собой дверь. Клавдия снова опустилась на колени перед тайником. Бережно вернула книгу на место, прикрыла половицей и убедилась, что щель невидима.
— Помни, Нина, — сказала она, поднимаясь, — главное сейчас — Ольга. Она ничего не знает о нас и должна оставаться в неведении. Но она — наша самая сильная карта.
Нина кивнула.
— Я прослежу, чтобы она делала то, что нужно. Даже не подозревая об этом.
За окном продолжал падать снег, засыпая следы на дорожках. Ветер шептал что-то в печной трубе — или это были отголоски древних слов, только что произнесённых в этой комнате?
Глава 15
Терняев сидел один в своём кабинете — маленькой коробке из серых стен на четвёртом этаже здания КГБ на площади Дзержинского. Жёлтый свет настольной лампы выхватывал из темноты стопки бумаг и папок с грифом «Секретно». За окном давно стемнело, но для него ночь и день слились в одно бесконечное время следствия, когда часы отмеряли не минуты, а факты, улики, признания. Дело «Гетера» распласталось перед ним — десятки фотографий, сотни страниц свидетельских показаний, схемы связей, и за всем этим — цепочка трупов, которая становилась длиннее с каждой неделей.
Он потянулся к пачке «Казбека», вытряхнул папиросу и закурил, не отрываясь от документов. Дым поднимался к потолку, смешиваясь с запахом старой бумаги, канцелярского клея и той особой затхлости, которая бывает только в помещениях, где годами накапливаются человеческие тайны и грехи. Стеллажи с архивными папками поднимались почти до потолка.
Терняев работал методично, как часовой механизм. Каждый документ занимал строго определённое место, каждая фотография ложилась в хронологическом порядке. Длинные пальцы с аккуратно подстриженными ногтями перекладывали бумаги с тем особым вниманием хирурга, который знает: одно неверное движение — и можно потерять нить, упустить деталь, соединяющую все части головоломки.
Дело о даче в Валентиновке начиналось как обычная проверка — анонимный сигнал о встречах высокопоставленных лиц с девушками сомнительного поведения. Такие доносы поступали десятками. Но что-то в этом деле заставило его копнуть глубже. Возможно, имена фигурантов — слишком высокие, чтобы их можно было игнорировать. Возможно, странное название, которое использовали участники, — «Гетера». Или интуиция, которая ни разу его не подводила.
Несколько месяцев наблюдения, агентурные данные, негласные допросы — и перед ним вырисовывалась картина намного сложнее и опаснее, чем казалось вначале. Не просто развлечения для партийной элиты, а тщательно организованная система сбора компромата. Не мелкий сутенёр Кривошеин, а масштабная операция с ниточками, тянущимися к высшим эшелонам власти.
Он придвинул к себе папку с личными делами девушек. Восемь молодых женщин — актрисы, студентки, балерины — все красивые, образованные, с творческими амбициями и мечтами о карьере. Именно таких отбирал Кривошеин — тех, кого можно было завлечь обещаниями ролей, публикаций, выступлений, а затем шантажировать компрометирующими фотографиями.
Терняев достал снимки, сделанные скрытой камерой в Валентиновке. Белые туники, имитирующие древнегреческие одежды, бокалы с шампанским, улыбки на лицах девушек —