Пальцы скользнули по её шее, коснулись волос. Ольга застыла, глядя прямо перед собой. Она знала, что будет дальше. Знала цену, которую придётся заплатить за помощь, за защиту, за жизнь. Ту же цену, что платила уже много раз — и Кривошеину, и его гостям.
Маленков наклонился, и запах его одеколона смешался с запахом озона и химикатов.
— Я не требую, — шепнул он ей в ухо. — Я прошу.
Но они оба понимали, что это лишь игра слов.
Она встала, не глядя на Маленкова, подошла к лабораторному столу и села на его край. Затем механическими движениями начала отстёгивать чулки, скатывая их вниз. Сняла туфли, стянула трусики, спрятала в карман жакета. Всё это время смотрела в сторону, отсутствующим взглядом.
Маленков подошёл ближе. В его движениях не было грубости, не было животной похоти, которую Ольга видела у многих других. Была методичность, размеренность человека, привыкшего всё делать по плану.
Звякнула пряжка ремня. Шорох одежды. Прикосновение горячих ладоней к её коленям, раздвигающих их в стороны. Ольга запрокинула голову, глядя на лампу под зелёным абажуром, отсчитывая секунды, минуты, как делала всегда.
Скрип стола, ритмичный, монотонный. Холодный свет лампы. Тяжёлое дыхание Маленкова — не страстное, а сосредоточенное. Руки, крепко сжимающие её бёдра. Напряжённое лицо — не искажённое страстью, а скорее похожее на лицо человека, решающего сложную задачу.
Ольга не ощущала ничего — ни унижения, ни возбуждения, ни отвращения. Только пустоту. Знакомую, привычную пустоту, в которую научилась погружаться. Тело существовало отдельно от сознания — двигалось, реагировало, делало всё, что нужно, а она настоящая была где-то далеко, недосягаемая для чужих рук.
Движения стали быстрее, резче. Дыхание участилось. Он впился пальцами в её бёдра с такой силой, что останутся синяки. Ольга почувствовала, как он вздрогнул, услышала сдавленный стон.
Всё закончилось быстро, буднично. Маленков отстранился, привёл себя в порядок. Подал платок — чистый, накрахмаленный, сложенный аккуратным квадратиком.
— Спасибо, — сказал он с той же интонацией, с какой благодарил бы секретаршу за принесённый чай.
Ольга молча вытерлась, оделась. Одёрнула юбку. Поправила волосы. Теми же механическими движениями.
Маленков смотрел на неё с каким-то новым выражением — не похоть, не благодарность, а что-то вроде профессионального уважения.
— Вы удивительная женщина, Ольга Михайловна, — сказал он, снова переходя на «вы». — Из вас вышел бы отличный политик. Умение отделять личное от необходимого — редкий дар.
Ольга не ответила. Что она могла сказать этому человеку, в руках которого была её жизнь? Что это не дар, а проклятие — научиться отключать чувства, отделять сознание от тела, становиться пустой оболочкой?
Он протянул руку — не для рукопожатия, а для прощального поцелуя. Ольга коснулась губами его пальцев — сухих, тёплых, пахнущих чернилами и каким-то реактивом.
— До свидания, Георгий Максимилианович, — сказала она. Голос звучал ровно, безлично.
— Прощайте, Ольга Михайловна, — ответил Маленков. — Нам лучше больше не встречаться.
Она кивнула и направилась к двери. У порога обернулась — Маленков уже склонился над схемой, что-то записывая на полях. Словно не было ни визита, ни разговора, ни того, что произошло на лабораторном столе.
Охранник ждал за дверью, невозмутимый и прямой. Ольга вышла из лаборатории, чувствуя, как внутри разливается знакомая пустота — не горечь, не стыд, а именно пустота. Подбородок опущен, взгляд в пол, шаги механически отмеряют расстояние по мягкому ковру.
— Сюда, — коротко бросил охранник, указывая направление.
Ольга двинулась вслед за широкой спиной в тёмном пиджаке. Она не запоминала дорогу, не смотрела по сторонам. Она никогда сюда не вернётся. Маленков сам сказал. Этот визит был одновременно первым и последним.
Они проходили через те же комнаты — библиотека с тёмными корешками книг, кабинет с картами, гостиная с пианино. Но сейчас Ольга видела их иначе, словно через мутное стекло. Никакая актёрская техника не могла скрыть того, что произошло в лаборатории.
Охранник шёл быстро, Ольге приходилось почти бежать. Каблуки тонули в ворсе ковра, иногда проваливались в стыки половиц. Но охранник не оборачивался, не замедлял шага — нёс службу с той особой отстранённостью, которая свойственна людям, видевшим слишком много.
Наконец они приблизились к входной двери — массивной, дубовой, с медными петлями. Охранник распахнул её. Морозный воздух обжёг лицо. Ольга зажмурилась — свет от ослепительно белого снега был слишком ярким после полумрака коридоров.
Пока она спускалась по ступенькам, из боковой двери вышел человек в штатском. Средних лет, коротко стриженный, с тем особым, ничего не выражающим взглядом, который бывает только у сотрудников определённых служб. Встретившись глазами с Ольгой, он едва заметно кивнул — не ей, а охраннику за её спиной. Затем быстрым шагом направился к главному входу.
Что-то в этом человеке — в походке, в повороте плеч — вызвало у Ольги смутную тревогу. Не страх, а предчувствие, словно она увидела важную деталь, но ещё не поняла её значения.
У лестницы ждала чёрная «Победа». Шофёр курил, прислонившись к капоту, но, увидев Ольгу, затушил папиросу и распахнул заднюю дверцу.
— Прошу, — сказал он, и в голосе почудилась едва уловимая нотка сочувствия.
Она села в машину. Дверца захлопнулась, отрезав её от холодного воздуха и чужих глаз. Ольга позволила себе выдохнуть, осесть на сиденье, ссутулить плечи. Водитель занял место за рулём, завёл двигатель, но не спешил трогаться.
— Когда будете готовы, — произнёс он, глядя в зеркало заднего вида.
Ольга кивнула, открыла сумочку, достала зеркальце и помаду. Руки по-прежнему дрожали, но уже меньше. Она посмотрела на своё отражение — бледное лицо, тени под глазами, размазанная помада. Достала платок, вытерла губы, стирая следы Маленкова.
Нанесла свежий слой тёмно-красной, почти вишнёвой помады. Провела пальцем по контуру губ. Поправила причёску, заправила выбившуюся прядь за ухо. Эти простые действия помогали собраться, вернуть контроль над телом, которое снова использовали как разменную монету.
«Увижу ли я когда-нибудь в зеркале прежнюю себя? — подумала Ольга. — Ту девушку, что мечтала играть Нину Заречную и Джульетту? Или теперь там всегда будет эта — с пустыми глазами и механической улыбкой?»
Она захлопнула зеркальце, убрала в сумочку и кивнула водителю:
— Готова. Можно ехать.
Машина тронулась, оставляя за собой дачу Маленкова, его странную лабораторию, его эксперименты — и последний, с ней в главной роли. Колёса заскользили по заснеженной дороге, увозя Ольгу в Москву, в маленькую комнату в коммуналке, к Лёве с его честными глазами.
Она прислонилась к стеклу, глядя на проносящиеся деревья. Внутри медленно росло странное чувство — не облегчение, не радость, а какое-то опустошённое спокойствие.