Но какой ценой? И какая это будет жизнь?
Ольга закрыла глаза. Главное — она выжила. Остальное можно пережить. Как-нибудь. Как всегда.
В лаборатории Маленкова горели те же зелёные лампы, создавая островки света в полумраке. Он стоял у рабочего стола, склонившись над схемой, но мысли были далеки от трансформаторных контуров.
Нажал кнопку селектора — маленькой коробочки на краю стола, замаскированной под выключатель.
— Сергей Иванович, зайдите ко мне, — произнёс он. Голос звучал спокойно, буднично.
Дверь открылась почти бесшумно. В лабораторию вошёл тот человек, которого Ольга заметила у входа — средних лет, коротко стриженный, с неприметной внешностью. Сергей Иванович Белов, помощник по особым поручениям, человек без официальной должности, но с огромными полномочиями.
— Присаживайтесь, — Маленков указал на стул.
Белов сел, положив руки на колени. Лицо оставалось бесстрастным, только в глазах светилось внимание человека, привыкшего улавливать малейшие оттенки настроения начальства.
— У нас возникла необходимость в чистке, — начал Маленков, постукивая карандашом по схеме. — Операция «Гетера» исчерпала себя и теперь представляет опасность. Особенно учитывая амбиции некоторых товарищей.
Белов слушал, не перебивая, слегка наклонив голову.
— Необходимо убрать всех свидетелей, — продолжил Маленков тем же ровным голосом. — Начать следует с Кривошеина. Он знает слишком много, и его связи с Хрущёвым становятся опасными.
— Понимаю, — ответил Белов. В голосе не было ни удивления, ни сомнения — только профессиональное внимание. — Как это должно выглядеть?
— Несчастный случай. Автомобильная авария на скользкой дороге или что-то в этом роде. Никаких следов, никаких зацепок. После него — остальные участники.
— Все? — уточнил Белов.
— Всех, — кивнул Маленков, затем поднял глаза от схемы. — Но Литарину не сразу. Пусть думает, что в безопасности. Месяц, может два. Когда шум уляжется.
Белов кивнул. Его не интересовало, почему эта женщина получила особый статус. В системе, частью которой он являлся, такие решения принимались наверху и не обсуждались.
— Когда начать?
— Немедленно, — отрезал Маленков. — У нас мало времени. Хрущёв активизировался, его люди собирают материалы. Если они доберутся до Кривошеина раньше нас…
Белов поднялся:
— Будет сделано. Займусь лично.
Маленков кивнул — скупо, без лишних слов. Всё было сказано. Машина пришла в движение.
Белов вышел так же бесшумно, как и вошёл. Маленков остался наедине со схемами и приборами. Руки двигались увереннее, быстрее — словно отдав приказ, он освободился от груза, мешавшего сосредоточиться.
Включил газоразрядную установку. Голубые разряды заплясали между электродами. Лицо Маленкова в этом призрачном свете казалось отлитым из металла — твёрдое, холодное, неподвижное.
Он снова склонился над схемой, выводя формулы на полях. Рука двигалась с той же методичной точностью, с какой несколькими минутами раньше он отдал приказ об убийстве. Для него не существовало противоречия — и то, и другое было частью одной системы, одной науки управления, где главное — точный расчёт и отсутствие эмоций.
За окном падал снег, засыпая следы на дорожках. Всё лишнее, всё опасное, все свидетели должны исчезнуть без следа, оставив чистый белый лист.
Глава 14
Снег за окном падал безучастно и равномерно. Клавдия Антоновна Литарина двигалась по комнате с той особой размеренностью, которая бывает только у людей, каждым жестом отмеряющих ритуал. Семь стульев — не больше и не меньше — она расставляла по кругу, проверяя расстояние между ними кончиками пальцев, будто настраивая невидимый инструмент. В центре возник низкий столик, который она накрыла чёрной скатертью с едва различимым узором по краям.
Свечи из пчелиного воска Клавдия расставила по особому порядку: три с северной стороны, три с южной, одна — толще других — в центре, с вплетёнными травами, собранными в полнолуние. Фитили, скрученные её же пальцами, ещё хранили тепло рук. Она зажгла их одну за другой, начиная с центральной, и огоньки затрепетали, отбрасывая длинные тени на выцветшие обои и потёртый деревянный пол. В этом свете комната преображалась: обычный деревенский дом становился пространством вне времени.
Из старого комода в углу она достала небольшую чашу из тёмного дерева и поставила рядом с центральной свечой. Затем извлекла мешочек с сухими травами, высыпала часть содержимого в чашу и подожгла. Травы тлели медленно, наполняя комнату горьковатым, терпким ароматом полыни, зверобоя и чего-то ещё, чему не было названия в современных травниках.
Клавдия Антоновна опустилась на один из стульев — тот, что стоял с восточной стороны круга, — и сложила руки на коленях. В её позе не было ни напряжения, ни нетерпения — только спокойная уверенность человека, знающего, что всё идёт своим чередом. Семнадцать лет они собирались так, в первую пятницу каждого месяца, не пропустив ни одной встречи. Даже в годы войны находили способ собраться — если не здесь, то в других местах, таких же неприметных, как этот дом в Мамонтовке.
Никто из соседей не замечал ничего необычного. Подумаешь, собираются женщины, может, песни поют, может, воспоминаниями делятся. В глазах официальных лиц они были невидимками — теми, кого система не замечает, не опасается, не контролирует. И в этой невидимости крылась их сила.
Первый стук в дверь прозвучал ровно в семь вечера — три удара с равными интервалами. Клавдия поднялась, чтобы открыть, и на пороге возникла хрупкая блондинка с неестественно бледной кожей. Её серые глаза, посаженные глубоко и обрамлённые тонкими морщинками, казались вместилищем десятилетий знаний и опыта, хотя на вид ей было не больше пятидесяти.
— Вечер добрый, Клавдия, — произнесла женщина, и голос её звучал мягче, чем можно было ожидать от столь сурового взгляда. — Метель собирается. К утру всё занесёт.
— Проходи, Елизавета, — ответила хозяйка, отступая в сторону. — Ты всегда чуешь погоду лучше синоптиков.
Гостья стряхнула снег с потёртого, но добротно сшитого пальто и сняла его, обнажив строгое тёмно-синее платье с белым воротничком — неприметная одежда учительницы или библиотекарши. Она дотронулась сначала до сердца, затем до лба — приветствие, которое они использовали между собой с тех самых пор, как впервые собрались вместе в 1938 году.
— Остальные будут? — спросила Елизавета, проходя к кругу стульев и выбирая тот, что стоял с северной стороны.
— Все будут, — кивнула Клавдия, возвращаясь на своё место. — Дело слишком важное.
Они сидели молча, глядя на пляшущие огоньки свечей. Между ними не требовалось лишних слов — за годы совместного служения они научились понимать друг друга с полувзгляда.
Второй стук раздался через десять минут — та же последовательность из трёх ударов. На