— Я мечтал стать физиком, — продолжил Маленков. — Настоящим учёным. Но время было такое. Революция, гражданская война. Пришлось выбирать — наука или политика. Выбрал политику, казалось — так можно больше изменить. А потом затянуло, — он хмыкнул, глядя на установку. — Но я выкраиваю время. Читаю научные журналы, ставлю опыты. Здесь, на даче, подальше от любопытных глаз.
В его голосе промелькнуло что-то, заставившее Ольгу поёжиться.
— А вот это, — Маленков отошёл к другому столу, на котором стояла конструкция с маятником и несколькими шестерёнками, — моя попытка создать механический преобразователь энергии. Пока не очень успешная, — он усмехнулся, запуская маятник, который сделал несколько колебаний и остановился. — Но я не сдаюсь. У меня много времени по ночам.
— Я не думала, что вы… — Ольга запнулась, подбирая слова.
— Что я человек? — подхватил Маленков. — Не просто должность или портрет в газете? Мало кто думает иначе. В этом есть своя защита. Когда тебя считают функцией, никто не ждёт человеческих проявлений. Никто не удивляется, что ты не испытываешь эмоций, не имеешь слабостей.
Он отключил установку, голубоватое свечение погасло. Комната осталась в тёплом желтоватом свете настольных ламп. Маленков посмотрел на посетительницу долгим, изучающим взглядом.
— Но вы ведь пришли говорить не о физике, — сказал он, и интонация изменилась, став деловой, отстранённой. — Расскажите мне всё, Ольга Михайловна. Всё, что вас привело ко мне. И не пропускайте деталей — даже тех, что кажутся незначительными.
Девушка глубоко вдохнула. Странная лаборатория с мигающими огнями и загадочными приборами, этот неожиданно человечный Маленков — всё сбивало с настроя, который она готовила всю дорогу. Но деваться было некуда.
— Это началось в позапрошлом году, — начала она, сцепив пальцы на коленях. Ногти впились в кожу, оставляя белые полумесяцы. — Я тогда только играла в дипломном спектакле. Кривошеин сидел в третьем ряду. Я заметила его сразу — единственный в зале с блокнотом. После спектакля ждал за кулисами, сказал, что ищет актрису для новой пьесы о молодой революционерке. Пригласил на пробы в квартиру на Поварской. Там… — она сглотнула, глядя в сторону, — налил мне вино. Терпкое, с привкусом металла. Потом комната поплыла.
Пока она говорила, Маленков достал из ящика стола маленький блокнот в кожаной обложке и карандаш. Делал короткие пометки, иногда кивая или хмурясь, но не перебивал. Ольга рассказывала всё — о фотографиях, с помощью которых её шантажировали, о вечерах в Валентиновке, о других девушках, об унизительных представлениях в греческих туниках.
— Я пыталась уйти, — голос дрогнул, но она справилась с собой. — Но каждый раз Кривошеин напоминал о фотографиях, о том, что один звонок — и меня не только выгонят из театра, но и отправят куда подальше.
Маленков кивнул, словно информация лишь подтверждала его догадки.
— Продолжайте, — сказал он. В голосе не было осуждения — только деловой интерес человека, собирающего факты.
— А потом начались странности. Сначала скандал с матерью Алины. Женщина ворвалась на дачу Кривошеина, кричала, что мы развращаем её дочь, что подаст заявление в прокуратуру. Но люди Кривошеина её скрутили и увели. А на следующий день нашли… — Ольга сглотнула, — с проломленным черепом.
Она помедлила, следя за реакцией Маленкова. Но тот лишь сделал пометку в блокноте и снова поднял глаза, ожидая продолжения.
— Потом была Мила. Её задушили в собственной комнате. На Алину напали, она в больнице. А два дня назад ночью кто-то пытался проникнуть в мою комнату. Если бы не сосед…
— И вас вызывали в КГБ, — прозвучало не как вопрос.
— Да, — Ольга вздрогнула. — Майор Терняев. Он знал всё — о «Гетере», о Кривошеине, о фотографиях. Сказал, что это была операция по сбору компромата на высокопоставленных лиц. И что теперь кто-то зачищает следы.
Маленков отложил блокнот и посмотрел на неё долгим взглядом.
— Вы понимаете, во что ввязываетесь, Ольга Михайловна? — спросил он тихо. — Это не просто история про развратного драматурга и его притон. Это высокая политика. С очень высокими ставками.
Он поднялся и подошёл к окну, выглянул в щель между занавесками. Затем резко повернулся к Ольге.
— Я знаю о «Гетере», — сказал он, и в голосе прозвучали стальные нотки. — Знаю больше, чем вы можете представить. Это действительно была операция по сбору компромата. Но не против кого попало. Против определённого круга людей. Людей, которые сейчас находятся очень близко к вершине власти.
Маленков начал расхаживать по комнате.
— Последний год был непростым, — продолжил он. — Сталин умер, начались перестановки. Некоторые поднялись выше, чем следовало бы. У некоторых появились амбиции, не соответствующие их возможностям. И кое-кто решил использовать старый метод — компромат. Собрать материал на ключевых фигур, а потом… — он сделал неопределённый жест.
— Но почему убивают девушек? — спросила Ольга. — Мы всего лишь инструмент.
— Именно, — кивнул Маленков. — Инструмент. Но инструмент, который слишком много видел и слышал. Который может опознать участников, вспомнить разговоры, пересказать неосторожные откровения. В таких играх свидетелей не оставляют.
Он снова сел за стол, постукивая пальцами по блокноту.
— Хорошо, что вы пришли ко мне, — сказал он после паузы. — Я могу помочь. Могу защитить.
— Почему? — вырвалось у Ольги.
Маленков улыбнулся — не тёплой улыбкой учёного, показывающего свои изобретения, а холодной, расчётливой улыбкой политика.
— Потому что мне тоже невыгодно, чтобы эта грязь всплыла. У всех нас есть свои интересы. Сейчас они совпадают.
Он поднялся, подошёл к сейфу, замаскированному под книжную полку, открыл его и достал папку с документами.
— Вот что я предлагаю, — сказал он, перебирая бумаги. Пальцы замерли на одном из документов. — Я вас защищу. Никто не посмеет вас тронуть, когда узнают, что вы под моим покровительством.
— А Кривошеин? — спросила Ольга. — Те, кто стоит за ним?
— Ими займутся, — отрезал Маленков. — Кривошеин отправится туда, где не сможет никому навредить. А его покровители получат сигнал. Очень чёткий сигнал о том, что некоторые методы неприемлемы.
Он помолчал, а потом добавил другим тоном:
— Но у меня есть условие. Вы должны молчать. Никому ни слова. Особенно о том, что были у меня. Этого разговора не было. Этой встречи не было.
Ольга медленно кивнула. Выбора у неё не было.
— Я понимаю, — сказала она, ощущая странную лёгкость от того, что решение принято, что теперь её судьба в руках человека, имеющего реальную власть. — Буду молчать.
Маленков кивнул и вернулся за стол, записал что-то в блокнот, затем захлопнул его.
Потом медленно подошёл к ней, положил руку на плечо — тяжёлую, тёплую.
— Вы очень красивая женщина, Ольга, — сказал он, и голос стал ниже, глуше. — Я помню