— Не надо со мной нянчиться, — произнёс он, приоткрыв глаза. — Я не хрустальный.
Ольга отложила полотенце и улыбнулась:
— Лежи спокойно, герой. Если б не твоё упрямство, тебя бы сейчас в больнице держали.
— В больнице скучно, — Лёва попытался приподняться на локте, но поморщился от боли и снова откинулся на подушку. — И там не дают читать. А у меня через неделю контрольная по сопромату.
Из-за стены доносился приглушённый голос диктора — сосед включил «Последние известия». В общей кухне гремели кастрюли и звенели тарелки — кто-то готовил ужин, судя по запаху, тушёную капусту с мясом. Обычные звуки коммунальной жизни создавали привычный фон.
— Спасибо, что пришла, — тихо сказал Лёва, разглядывая Ольгу с той особой внимательностью, которая появляется у людей, вынужденных долго лежать в постели. — Мать всё на работе пропадает, пытается выбить премию к Восьмому марта. А ты, наверное, пропускаешь из-за меня репетиции?
Ольга покачала головой:
— Не сегодня. У режиссёра какое-то собрание в Союзе театральных деятелей. Всех отпустили пораньше. — Она помолчала. — Как голова?
— Гудит, — Лёва попытался улыбнуться, но гримаса боли исказила лицо. — Но мне не привыкать. Помнишь, как я в прошлом году упал с турника на стадионе «Динамо»? Тогда было хуже.
Ольга помнила — два месяца назад он показывал ей фотографию, где стоял с перевязанной рукой на фоне спортивных снарядов, гордо улыбаясь. Сейчас эта улыбка казалась почти детской по сравнению с серьёзностью, которая появилась на его лице после нападения.
— Тот человек, — неожиданно спросил Лёва, понизив голос до шёпота, — ты его раньше видела?
Ольга напряглась. Она не хотела возвращаться к этому разговору, не хотела вспоминать ту ночь.
— Нет, — твёрдо ответила она. — И не хочу видеть.
За стеной громкость радио увеличилась — началась передача «Театр у микрофона», и чей-то бархатный голос объявлял спектакль по пьесе Островского. Ольга прислушалась, узнавая произведение — «Бесприданница». Лёва, заметив её интерес, кивнул на стену:
— Сосед специально включает громче, когда театральные передачи. Знает, что ты актриса.
Эта маленькая деталь тронула Ольгу. Здесь, в коммуналке, её уважали за работу в театре, а не за те сомнительные «таланты», которые ценились в доме Кривошеина.
— Поправляйся скорее, — сказала она, сжав руку Лёвы. — Я достала билеты на новую постановку в Маяковке. Пойдём, когда тебе станет лучше.
Лёва задержал её пальцы в своих.
— Знаешь, что самое забавное? — спросил он с улыбкой. — Я всю жизнь мечтал совершить что-то героическое ради красивой девушки. Начитался книжек — Дюма, Конан Дойл… А в итоге даже не увидел лица нападавшего. Какой-то бесславный подвиг получился.
Ольга рассмеялась — впервые за несколько дней искренне, от души. Это было так похоже на Лёву — найти ироничную нотку даже в самой опасной ситуации.
Из кухни донёсся звон разбитой посуды и сердитый возглас. Потом тяжёлые шаги прогрохотали по коридору, хлопнула входная дверь. Ольга поморщилась:
— Опять Клавдия Семёновна с мужем поругались. Третий раз за неделю.
— Четвёртый, — уточнил Лёва. — Вчера утром была генеральная баталия из-за того, что он пропил деньги на новые галоши.
Лёва прислушался, и на его лице появилось лукавое выражение:
— А вот и наша парочка начинает вечерний спектакль, — прошептал он, кивая на стену слева.
Сначала Ольга не поняла, о чём он говорит, но потом за стеной раздался скрип кровати и приглушённые голоса — Геннадий Роняев и его жена Лидия. Им обоим чуть за тридцать, но, судя по звукам, страсть бурлила не меньше, чем у подростков.
— Ш-ш-ш, Геночка, потише! — донёсся испуганный женский шёпот. — Мы же тут не одни!
— Да кто услышит? Все по своим делам разошлись, — басовитый ответ звучал самоуверенно.
Скрип кровати усилился, добавилось тяжёлое дыхание.
Ольга смущённо опустила взгляд, а Лёва, едва приподнявшись на подушке, с озорным блеском в глазах приложил палец к губам:
— Сейчас самое интересное. Геннадий всегда гасит свет и просит жену не шуметь. А потом сам кряхтит, будто старый грузовик.
За стеной послышалось протяжное покряхтывание, скрип участился, женский голос тихо выдавил «ой!», но тут же смолк.
— Не могу, когда ты так на меня смотришь, — прошептала она сквозь стену. — Закрой глаза, Лидочка.
— Но темно же, Гена, откуда ты знаешь, куда я смотрю? — в голосе Лидии слышалось недоумение.
— Чувствую! У меня нюх на твои взгляды, — с наигранной серьёзностью отозвался Геннадий.
Ольга прыснула в ладонь. Лёва едва сдерживал смех, щурясь от боли в ушибленной голове.
— Каждый вечер один и тот же спектакль, — шепнул он. — Ровно в семь часов.
Скрип достиг крещендо, Геннадий выдал звук — то ли стон, то ли кашель, будто хотел замаскировать страсть под простуду. Лидия тихо ахнула, и воцарилась тишина.
— Три минуты, — сухо констатировал Лёва, глядя на часы. — Рекорд побит на двенадцать секунд. Прогресс налицо.
Ольга расхохоталась, зажимая рот рукой. Лёва смеялся вместе с ней, держась за бок.
— Ты беспощаден, — выдохнула она, вытирая слёзы. — Бедные люди просто чувства проявляют.
— Я восхищаюсь их постоянством, — возразил Лёва. — Пятнадцать лет вместе, а огонь не угасает. Это же настоящая любовь — пусть и с хронометражем.
В его голосе за иронией проглядывало уважение, и Ольга поняла: для него, выросшего с матерью-одиночкой, эта нелепая соседская откровенность была чем-то священным.
За стеной зашуршала одежда, прозвучало ласковое «Спасибо, Лидонька». Скрипнула дверь — кто-то из супругов направился на кухню.
— Я тебе не рассказывал, как они познакомились? — Лёва загорелся. — Геннадий работал инженером на заводе, Лидия была бухгалтером. Месяц он носил ей цветы со своего подоконника — пока не решился пригласить в театр. И знаешь, куда?
Ольга улыбнулась.
— На «Трактирщицу» Гольдони в Малом театре, — торжественно объявил Лёва. — Там героиня переодевается мужчиной и ставит на место своего ухажёра. Геннадий весь спектакль сидел красный, как рак, а потом Лидия призналась соседке: «Если он не испугался такого испытания, значит, всерьёз настроен».
Ольга представила молодого инженера, мучительно краснеющего при каждом намёке, и снова расхохоталась. Этот смех смыл тревоги последних дней — страх после нападения, усталость от жизни на два фронта.
Лёва смотрел на неё, и в его взгляде было больше, чем слова могли передать.
— Знаешь, Оль, — серьёзно сказал он, — я рад,