Алина сделала глубокий вдох. Морозный воздух обжёг лёгкие, но в этой боли было что-то отрезвляющее. Она стянула перчатки и спрятала в карман пальто — руки должны быть свободными. Затем, пригибаясь, двинулась вдоль забора, выискивая тот участок, который хорошо помнила — где доски были прибиты неплотно и можно было протиснуться, если знать место.
Щель между досками оказалась там же. Алина огляделась — вокруг никого, только тишина зимнего вечера и далёкий лай собак. Осторожно раздвинула доски, стараясь не шуметь, и протиснулась на участок. Сумка на секунду застряла, пришлось дёрнуть. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук могли услышать в доме.
Оказавшись внутри, она замерла, вжавшись в забор. Дом стоял метрах в пятидесяти, между ними — расчищенная дорожка, по бокам которой высились сугробы. Справа виднелась беседка, занесённая снегом, слева — гараж с запертыми воротами. Из трубы поднимался дым, изгибаясь причудливыми кольцами в неподвижном воздухе.
Пригибаясь и стараясь ступать бесшумно, Алина двинулась к дому, прячась в тенях деревьев. Снег скрипел под ногами, и этот звук казался оглушительным в вечерней тишине. Она обогнула дорожку, предпочитая идти по сугробам, где снег был мягче и не скрипел так предательски. Ноги проваливались по колено, но балетная выучка помогала сохранять равновесие.
С каждым шагом дом становился ближе, и теперь Алина могла рассмотреть его в деталях — резные наличники на окнах, крыльцо с перилами, крытую веранду. На втором этаже свет горел только в одном окне — вероятно, в кабинете Кривошеина. Первый этаж был освещён полностью, и сквозь неплотно задёрнутые шторы виднелись смутные фигуры.
У Алины перехватило дыхание. Там люди. Это не входило в план. Она рассчитывала, что дом будет пуст или что в нём окажется только хозяин. Но судя по движению теней за шторами, внутри было несколько человек. Вечеринка? Очередной «литературный вечер»?
Она заставила себя двигаться дальше. План оставался прежним. Дом деревянный, старый, занялся бы моментально, особенно если плеснуть бензином на крыльцо. Даже если внутри люди — успеют выскочить. Ей нужно было не убийство, а справедливость. Уничтожить это место, этот символ разврата и унижения, где приносились в жертву судьбы молодых девушек.
Алина осторожно обогнула дом и вышла к чёрному ходу. Здесь было темно — свет из окон не достигал этой стороны. Деревянное крыльцо с тремя ступеньками вело к двери, которая, она знала, была всегда заперта. Но дверь не была целью. Само крыльцо — вот что её интересовало. Старое, деревянное, с потрескавшейся краской и облупившимся лаком.
Она поставила сумку на снег. Пальцы дрожали — не от холода, от напряжения. Достала бутылку с бензином, открутила крышку. Резкий запах ударил в ноздри, на мгновение вызвав головокружение. Она шагнула к крыльцу, подняла бутылку и начала лить бензин на ступени, на перила, на деревянный настил.
Тёмная жидкость растекалась по дереву, впитываясь в трещины, капая сквозь щели между досками, оставляя мокрые следы на снегу. Запах становился всё сильнее, перебивая даже аромат сосновой смолы. Алина двигалась вокруг крыльца, поливая его со всех сторон, стараясь, чтобы бензин попал на все деревянные части.
Когда бутылка опустела наполовину, она остановилась, прислушиваясь. Из дома доносились приглушённые голоса и смех — там явно шло какое-то веселье. Но здесь, с этой стороны, было тихо. Никто не видел её, никто не мог помешать.
Алина продолжила с большей уверенностью. Поднялась на ступеньки, разливая остатки бензина по площадке перед дверью. Жидкость тёмными пятнами расползалась под ногами. Капли падали на снег, создавая причудливый узор — словно чёрные звёзды на белом небе.
Бутылка опустела. Алина бросила её в сугроб и вытащила из кармана коробок спичек — тот самый, из домашней кладовки. Коробок был старый, потёртый, с изображением кремлёвской башни на крышке. Открыла его и достала спичку, удивляясь, как неестественно белеет рука на фоне темноты.
Она стояла на пропитанном бензином крыльце, держа спичку. Запах горючего окружал её, проникал в одежду, в волосы, словно метил, делал соучастницей собственного преступления. Один взмах руки, одно движение — и всё это место превратится в огненный ад.
Рука с коробком дрожала. Спичка никак не хотела выниматься — застряла, зацепившись за край. Алина дёрнула сильнее, сломав её. Выругалась одними губами — беззвучно, как привыкла на репетициях, когда не получался сложный элемент.
Достала вторую спичку. На этот раз она вышла легко, словно сама стремилась к своему предназначению. Пальцы, натренированные годами балетной дисциплины, больше не дрожали. В них появилась та особая, мертвенная твёрдость, которая приходит к человеку, переступившему внутреннюю черту.
Она чиркнула спичкой о коробок. Серная головка вспыхнула с тихим шипением, и маленькое пламя затрепетало в морозном воздухе, отбрасывая на лицо неровные тени. Крошечный огонёк, такой хрупкий и живой, на мгновение загипнотизировал её. В его пляшущем свете окружающая тьма отступила, и Алине почудилось, что из темноты на неё смотрит мать — не с укором, а с той непостижимой материнской любовью, которая остаётся неизменной, что бы ни сделал ребёнок.
Секундное колебание — не больше вдоха — и девушка наклонилась, поднося спичку к пропитанной бензином доске. Огонь коснулся тёмного пятна и мгновенно превратился из робкого огонька в жадное, торжествующее пламя. Оно побежало по дереву с тихим свистящим звуком, словно вдыхая бензиновые пары, и в считанные секунды охватило весь настил крыльца.
Алина отступила на шаг, потом ещё и ещё, завороженно наблюдая, как стремительно разрастается пламя. Огонь полз по перилам, взбирался по столбикам, перепрыгивал с одной ступеньки на другую. В этом танце было что-то завораживающее, почти музыкальное, как в балетных постановках, где огонь изображают танцоры в красных костюмах.
Жар опалил лицо, заставив отступить ещё дальше. Теперь Алина стояла в нескольких метрах от крыльца, всё ещё сжимая в руке пустой коробок. Пламя отражалось в её расширенных зрачках, и в этом отражении сгорала прежняя Алина — наивная, доверчивая девочка, мечтавшая о балетной сцене и верившая обещаниям сильных мира сего.
Треск огня заглушал все другие звуки — шум ветра в соснах, далёкий собачий лай, приглушённые голоса из дома. Алина не слышала ничего, кроме этого треска, не видела ничего, кроме пляшущих языков пламени. Огонь уже лизал стену дома возле двери, и дерево, высушенное годами, легко поддавалось. Вот-вот пламя должно было перекинуться на сам дом.
Из-за спины донёсся звук — едва уловимый скрип снега под чьей-то