Алина вздрогнула. Просто детский вопрос, обычный разговор матери и сына, но в нём теперь скрывалась непереносимая боль. У неё больше не будет такого — простых вопросов к матери, привычных ответов. Никогда. Пальцы сильнее стиснули сумку, ощущая через ткань твёрдые очертания бутылки.
Поезд набирал скорость, вагон раскачивался, и пассажиры покачивались в такт, как колосья под ветром. Алина смотрела в окно, но видела не заснеженные пейзажи, а своё отражение — бледный овал лица с тёмными пятнами глаз. За этим лицом вдруг проступило другое — строгие черты матери, прямой взгляд, тонкие брови, которые она приподнимала, когда была недовольна. «Ты поздно вернулась, Алина», — словно слышался голос сквозь стук колёс. «Где ты была?»
Где она была? На даче у Кривошеина, конечно. В одной из тех комнат наверху, куда гости поднимались после «литературных дискуссий». В прошлый раз это была комната в конце коридора — с тяжёлыми бордовыми шторами и картиной над кроватью, изображавшей обнажённую нимфу в лесу. Алина помнила, как взгляд цеплялся за эту картину, пока Александров неторопливо расстёгивал пуговицы на рубашке, говоря что-то о классическом балете и новых постановках.
Она содрогнулась и отвела взгляд от окна, пытаясь избавиться от воспоминаний. Напротив мальчик в красной шапке уже спал, привалившись к материнскому плечу. Женщина тоже дремала, обняв сына рукой в штопаной варежке. Их спокойные лица были так не похожи на то, что творилось внутри Алины, что ей стало трудно дышать.
Электричка сбавила ход и с визгом тормозов остановилась на маленькой станции. Несколько человек вышли, ещё больше вошли, и в вагоне стало совсем тесно. Прямо над Алиной теперь стоял высокий парень в студенческой шинели, держась за поручень и задевая её плечо при каждом толчке. Она вжалась в угол, стараясь занимать как можно меньше места.
— Простите, — пробормотал студент, когда электричка дёрнулась и он наступил ей на ногу.
Алина молча кивнула, не поднимая глаз. Ей не хотелось разговаривать, не хотелось, чтобы кто-то запомнил её лицо или голос. Она была здесь призраком, невидимкой, просто ещё одним безымянным пассажиром в вечерней электричке.
Станции сменяли одна другую — Лосиноостровская, Мытищи, Пушкино. На каждой останавливались, впускали и выпускали пассажиров. Монотонность движения, стук колёс, мерное покачивание вагона — всё это действовало усыпляюще, но Алина не могла позволить себе отвлечься. Она следила за названиями станций с тем же вниманием, с каким когда-то отсчитывала такты в балетном классе.
Постепенно вагон пустел. Рабочие в ватниках сошли на Мытищах, студенты — на Пушкино. Остались в основном дачники — пожилые супружеские пары с огромными сумками, одинокие мужчины с рюкзаками, мать с ребёнком, которые всё ещё спали напротив.
Алина сидела неподвижно, только пальцы, сжимавшие сумку, затекли и побелели от напряжения. В голове крутились обрывки мыслей, налетая друг на друга, как снежинки в метели. Вот она в девять лет впервые надевает пуанты — ощущение жёсткости и одновременно лёгкости. Вот мать на родительском собрании в балетной школе — единственная в строгом костюме с партийным значком среди нарядно одетых женщин. Вот первое посещение дачи Кривошеина — ей восемнадцать, она взволнована предстоящей встречей с «важными людьми от искусства». И вот последняя встреча с матерью — утром, когда Алина уходила на репетицию, а Елена Андреевна сидела на кухне, просматривая какие-то бумаги. «Будь осторожна, Алиночка», — только и сказала она тогда, не поднимая глаз. Теперь Алина понимала, что это были те самые документы, которые мать собиралась отнести в прокуратуру. Свидетельства, показания, доказательства… Всё, что стоило ей жизни.
Стук колёс изменился — электричка сбавляла ход. В Софрино вагон почти опустел: большинство пассажиров вышли, чтобы пересесть на мытищинскую ветку. «Следующая станция — Ашукинская», — прозвучал механический голос из динамика. Ещё немного до Валентиновки. Алина выпрямилась, глубоко вдохнула, пытаясь успокоить участившееся сердцебиение. Руки непроизвольно повторяли знакомое движение из класса — пальцы округлены, запястья расслаблены, «вода должна стекать по рукам», как говорила педагог. Эти привычные жесты успокаивали, возвращали ощущение контроля.
За окном стремительно темнело. Зимние сумерки сгущались, превращая заснеженные поля в бесформенные серые пространства. Редкие огоньки деревенских домов мелькали вдалеке, как маяки в туманном море. Постепенно в окне стало отражаться освещённое нутро вагона: жёлтый свет потолочных ламп, понурые фигуры пассажиров, её собственное лицо с застывшим выражением, которое она сама с трудом узнавала.
«Станция Валентиновка!» — объявление выдернуло её из оцепенения. Электричка медленно тормозила, скрипя всем своим металлическим телом. Алина поднялась, крепче прижимая к себе сумку. Женщина с ребёнком тоже встали, мальчик сонно тёр глаза. Несколько других пассажиров собирали вещи, готовясь к выходу.
Когда двери открылись, Алину обдало холодным воздухом, пахнущим снегом и сосновой хвоей. Она ступила на платформу, ощущая, как ноги после долгого сидения странно одеревенели. Лампы на станции горели тускло, создавая желтоватые пятна света на утоптанном снегу. Вокруг было несколько человек — те, кто вышел вместе с ней, и встречающие. Все торопились уйти, никто не обращал внимания на худенькую девушку с хозяйственной сумкой в руках.
Алина двинулась вслед за остальными, но у выхода с платформы свернула в сторону, отделяясь от общего потока. Дорогу к даче Кривошеина она помнила слишком хорошо. Сколько раз приезжала сюда — сначала с робкой надеждой и волнением, потом с тяжёлым чувством неизбежности, а теперь… теперь с единственной целью, которая придавала смысл существованию после того, как не стало матери.
Она шла знакомым путём через посёлок, где между заснеженных сосен виднелись дачные домики с освещёнными окнами. Ноги сами несли мимо калиток, мимо занесённых снегом скамеек, мимо деревянной доски объявлений с наполовину сорванными бумажками. Дачный посёлок жил своей зимней жизнью — неспешной, сонной, но не вымершей. Из некоторых труб поднимался дым, в одном из дворов лаяла собака, учуяв прохожего.
Чем дальше от станции, тем темнее становилось вокруг. Фонари здесь стояли редко и горели не все. Она шла по памяти, касаясь рукой в перчатке заборов и стволов деревьев. Сумка с бутылкой оттягивала плечо, но теперь эта тяжесть придавала решимости. Дорога пошла под уклон, затем повернула, и вдалеке, за поворотом, показался тот самый забор — высокий, добротный, крашенный в тёмно-зелёный цвет.
Дача Кривошеина стояла особняком от других, в глубине участка. За забором виднелся двухэтажный деревянный дом с мезонином — настоящая усадьба, не чета скромным домикам соседей. В окнах горел свет — тёплый, жёлтый, приглашающий. Алина остановилась в тени дерева, глядя на этот свет, и её пронзило странное чувство — смесь ненависти и тоски. Там, внутри, сейчас, наверное, сидит Кривошеин в