А теперь… теперь ради этих пуантов и мечты о сцене Большого Алина ездила на «литературные вечера» к Кривошеину, где её рассматривали как товар на витрине. Из-за этого мать, узнав правду, начала собирать доказательства. Из-за этого её убили — выследили и ударили по голове в тёмном переулке, как бродячую собаку.
На комоде стояла фотография в пожелтевшей деревянной рамке — единственная семейная реликвия, которой они по-настоящему дорожили. Алина взяла её в руки, и сердце болезненно сжалось. На снимке они с матерью у входа в Большой театр — обе улыбающиеся, счастливые, с букетом полевых цветов. День поступления в балетное училище — солнечный, яркий, полный надежд и планов. Алине тогда исполнилось одиннадцать, и она была уверена, что мир лежит перед ней, как праздничная скатерть, расстеленная для чаепития.
На снимке мать выглядела такой молодой — ей тогда было чуть за тридцать. Тёмные волосы забраны в аккуратный пучок, взгляд ясный, полный гордости за дочь и веры в её будущее. Обе смотрели в объектив с той особой открытостью, которая бывает у людей, уверенных, что завтра будет лучше, чем вчера.
Пальцы Алины скользнули по холодному стеклу рамки, коснулись материнского лица. Не могло быть так, чтобы этого лица больше не было на земле. Чтобы этот голос никогда больше не позвал её по имени. Чтобы эти руки, всегда готовые помочь, поддержать, утешить, теперь лежали безжизненно и холодно.
Первые горячие и обжигающие слёзы покатились по щекам и упали на стекло, закрывавшее фотографию. Алина прижала рамку к груди и медленно опустилась на пол, прямо там, где стояла. Рыдания рвались из горла, сотрясая тело. Она плакала громко, отчаянно, не стесняясь, зная, что соседи слышат через тонкие стены, но уже не заботясь об этом. Что-то сломалось внутри, какая-то плотина рухнула, и боль хлынула потоком.
— Мама, — шептала она в пустоту комнаты, — мамочка, прости меня… Это я виновата… Если бы не я…
Слова путались и обрывались, тонули в рыданиях. Тонкие пальцы, привыкшие к изяществу балетных движений, судорожно сжимали рамку, как утопающий хватается за соломинку. Она сидела так, скорчившись на полу, бесконечно долго, оплакивая не только мать, но и собственную утраченную невинность, собственную слепоту, собственную наивность.
Постепенно рыдания стихли, сменившись тихим, монотонным плачем. Усталость навалилась свинцом, мышцы ныли от напряжения. Она так и сидела на полу, привалившись спиной к комоду, прижимая к груди фотографию. За окном стемнело окончательно, и только жёлтый круг света от настольной лампы выхватывал её фигуру из сгустившегося сумрака.
И в этой тишине, в этом полумраке что-то изменилось внутри. Боль не ушла, но к ней примешалось новое чувство — яростное, жгучее, поднимавшееся откуда-то из глубины. Гнев. Чистый, незамутнённый гнев, направленный на тех, кто отнял у неё мать.
Кривошеин. Александров. Их прихвостни. Система, которая позволяла им пользоваться молодыми девушками как вещами, а потом выбрасывать без последствий. Система, которая убила её мать за то, что та осмелилась протестовать.
Алина медленно поднялась с пола, аккуратно поставила фотографию обратно на комод. Движения стали чёткими и собранными. Дыхание, ещё минуту назад судорожное от рыданий, выровнялось. Руки, только что дрожавшие, сжались в кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони.
Она подошла к окну и посмотрела на зимнюю Москву — огни в окнах домов напротив, редкие прохожие, спешащие по своим делам, жёлтый свет фонарей, отражающийся в сугробах. Обычный январский вечер. Мир продолжал существовать, словно ничего не случилось. Словно Елены Андреевны Морозовой никогда и не было.
Дыхание запотевало стекло, и Алина с неожиданной ясностью поняла: они не должны так просто отделаться. Не должны продолжать жить как ни в чём не бывало, пока её мать лежит в холодном морге. Не должны думать, что могут безнаказанно уничтожать чужие жизни.
Решение пришло внезапно, как приходят самые страшные и самые правильные решения — сразу, целиком, без сомнений. Алина отвернулась от окна и направилась к маленькой кладовке в углу прихожей, где хранились инструменты, старые чемоданы и всякая хозяйственная мелочь.
Дверца поддалась не сразу — петли заржавели от времени и сырости. Внутри пахло пылью, бензином и старым железом. Не колеблясь, она протянула руку в темноту и нащупала на нижней полке то, что искала — пузатую бутылку с бензином, оставшуюся от летних походов с матерью. Рядом лежал коробок спичек — обычных, бытовых, с красной головкой.
Вытащила бутылку и спички, взвесила в руках. Тяжесть этих простых предметов придавала решимости, делала план реальным. Сердце билось ровно и сильно, как перед выходом на сцену, когда знаешь, что отступать некуда. В голове была пустота — спокойная, звенящая.
Поставила бутылку на пол и открутила крышку. Резкий запах ударил в ноздри, но она не поморщилась. В этом запахе ей почудилось что-то очищающее, как в запахе спирта, которым обрабатывают рану перед тем, как наложить повязку. Только её рана была слишком глубока для любых повязок.
Электричка стояла у первой платформы Ярославского вокзала, двери распахнуты. Алина переминалась с ноги на ногу, не решаясь войти. Сумка с бутылкой бензина оттягивала плечо, стеклянное горлышко упиралось в бок через тонкую ткань. Люди проталкивались мимо, задевая локтями. Под сводчатым потолком вокзала их лица в желтоватом свете казались восковыми масками. Кто-то кашлял. Кто-то ругался на медлительных пассажиров. Холод от мраморного пола поднимался по ногам, но Алина не замечала его — всё отступило куда-то далеко, осталась только цель.
Проводница у вагона посмотрела на часы и крикнула что-то о скором отправлении. Толпа качнулась вперёд, увлекая Алину к самым дверям. Она не сопротивлялась. Последний гудок прозвучал, когда она шагнула в вагон, прижимая сумку к груди обеими руками.
Вагон был переполнен — пахло мокрой одеждой, махоркой и усталостью. Рабочие в телогрейках, женщины с авоськами, студенты с потёртыми портфелями. Протиснувшись в самый конец, она нашла свободное место у окна и села, не выпуская сумку из рук. Напротив устроилась молодая женщина с маленьким мальчиком в красной шапке. Мальчик болтал ногами и с любопытством разглядывал Алину, но она не видела его. Перед глазами стояло только одно лицо — лицо матери.
— А куда мы едем, мама? — звонкий детский голос прорезал общий гул.
— К бабушке, — ответила женщина, поправляя сползающую шапку сына. — Спи, Петенька,