Она представляла. Сломанная карьера. Позор. Исключение из профессии. Отец, погибший на фронте, мать, не пережившая тяжёлых послевоенных лет — их жертвы, их надежды, всё окажется напрасным.
— Вы не оставляете мне выбора, — произнесла она тихо.
— Выбор есть всегда, — возразил Кривошеин. — Просто иногда все варианты одинаково неприятны. Но, уверяю вас, со временем вы оцените преимущества нашего… сотрудничества. Роли, признание, материальное благополучие. Разве не этого хочет каждая актриса?
«Не такой ценой», — хотела сказать Ольга, но промолчала. Вместо этого кивнула, чувствуя, как что-то внутри окончательно надломилось.
— Вот и славно, — Кривошеин похлопал её по колену и встал. — Пейте кофе, Ольга Михайловна, он остывает. А потом одевайтесь. Я вызвал вам такси, оно будет через полчаса. И помните: это только начало вашей настоящей карьеры.
Он вышел, оставив её одну. Студентка сидела на краю кровати, глядя на стопку фотографий на комоде, на поднос с завтраком, на свои руки со следами от ткани, и понимала, что прежней жизни больше нет. Есть только эта новая реальность, в которой тело больше не принадлежит ей, а превратилось в разменную монету на пути к карьере, которая теперь казалась отравленным призом.
Она налила себе кофе и сделала глоток. Горький, крепкий, он обжёг горло, но это было хорошо — физическая боль хоть ненадолго заглушала душевную. Она допьёт этот кофе, соберёт остатки достоинства, оденется и выйдет отсюда. А потом будет жить дальше, играть роли — на сцене и в жизни. И никто никогда не узнает, какую цену за них заплатили.
Глава 9
Алина поднималась по обледенелым ступеням подъезда, и каждая отзывалась глухим эхом в пустоте лестничного пролёта. После часов, проведённых в холодном кабинете на площади Дзержинского, ноги двигались сами по себе — механически, по старой хореографии возвращения домой, которую тело помнило лучше разума. В руке она сжимала ключи, металл впивался в ладонь, но этот знакомый дискомфорт казался теперь почти успокаивающим — последнее, что осталось привычным в мире, вдруг ставшем чужим.
Ветер ворвался в подъезд, когда входная дверь захлопнулась за спиной, и побежал по пролётам вверх, унося с собой завывание, похожее на стон. В этом звуке Алине почудилось что-то человеческое, созвучное её собственной боли. Лампочка на втором этаже моргала, готовясь вот-вот перегореть, и тусклый свет превращал знакомый подъезд в декорацию из фильма про привидения.
Третий этаж встретил полной темнотой — здесь лампочка уже не работала, и Алина на ощупь двигалась к своей двери, скользя пальцами по облупившейся краске стены. Цифры «17» были едва различимы, но она и так знала: именно эта дверь вела в место, которое ещё утром было домом, а теперь стало — чем? Музеем? Склепом?
Ключ не хотел поворачиваться в замке. Алина дважды безуспешно пыталась провернуть его, потом вытащила и снова вставила. Когда в третий раз приложила усилие, замок поддался с протяжным скрипом, от которого мурашки пробежали по спине. Этот звук всегда раздражал мать — «Надо будет смазать», говорила она каждую неделю, но так и не находила времени. Теперь скрип стал ещё одним напоминанием о незавершённых планах, прерванных намерениях, оборванной жизни.
Дверь подалась внутрь, и Алина замерла на пороге. В прихожей было темно, лишь тусклый свет с кухни просачивался сквозь щель под дверью — соседка Вера Степановна, должно быть, ещё не спала. Крошечная прихожая с облезлыми обоями в мелкий цветочек тонула в полумраке. Алина нащупала выключатель, но не щёлкнула им — в коммуналке за свет платили вскладчину, и мать всегда учила экономить. Она стояла в темноте, не в силах шагнуть внутрь, словно переступив порог, окончательно признает случившееся.
Ветер за спиной подтолкнул её, и она всё-таки шагнула в квартиру, закрывая за собой дверь. Тишина накрыла с головой — та особая, звенящая тишина пустого жилища, которая кажется громче любого шума. Где-то на кухне монотонно капала вода из неплотно закрытого крана, отсчитывая секунды с механической неумолимостью.
Комната встретила затхлым воздухом и запахом нафталина от старого шкафа. Несколько квадратных метров, отгороженных от соседских комнат тонкими перегородками, через которые было слышно каждое слово. Два узких дивана вдоль противоположных стен, этажерка с книгами, комод с фотографиями, тумбочка с радиоприёмником «Рекорд», маленький стол, покрытый клеёнкой — вся их жизнь умещалась в этом крошечном пространстве и казалась такой защищённой, несмотря на скудость.
Алина сняла пальто. В углу комнаты, за дверью, на ржавом крючке висела материнская шуба. Пальцы задержались на грубом воротнике — старом, с потёртыми краями, но бережно хранимом как напоминание о лучших временах. Скользнули по шершавому меху, и накатило воспоминание — мать в этой шубе ведёт её в первый класс, снег поскрипывает под ногами, а в руке тёплая материнская ладонь. Алина резко отдёрнула руку, словно обжёгшись.
Она прошла к окну. Между рамами, где образовывался зимний холодильник, стояла кастрюля с недоеденным супом — мать всегда оставляла еду, когда Алина задерживалась допоздна. «Найдёшь между рамами и поешь, когда вернёшься», — и в этой простой фразе сейчас слышалась вся материнская любовь, такая обыденная и такая невосполнимая.
После Валентиновки она и не вспомнила про него. Суп уже успел покрыться тонкой плёнкой жира. Алина коснулась пальцами кастрюли — ледяная. Отвернулась, не в силах видеть это последнее проявление заботы, которой больше не будет.
Включила настольную лампу с потрескавшимся абажуром. Жёлтый свет разлился по комнате, выхватывая из темноты знакомые предметы, которые вдруг показались чужими, словно реквизит на театральной сцене. Без материнского присутствия все эти вещи утратили душу, став просто старыми, потрёпанными предметами мебели, доживающими свой век в стандартной советской коммуналке.
Она медленно прошлась по комнате, касаясь вещей кончиками пальцев, словно пытаясь уловить остатки тепла. Материнский халат на спинке стула — тёплый, фланелевый, с вытертыми локтями. Старая шкатулка, где мать хранила немногочисленные украшения — дешёвые бусы из чешского стекла, брошь с цветной эмалью, подарок отца перед уходом на фронт. Стопка журналов «Работница» на тумбочке — мать выписывала их годами, аккуратно обрезала выкройки, часами просиживала над швейной машинкой, перешивая и перекраивая старые вещи, чтобы Алина выглядела «как положено девочке из хорошей семьи».
Балетные пуанты, висящие на гвозде в углу, заставили сердце сжаться. Первая пара — совсем ещё маленькие, с аккуратно пришитыми лентами. Мать так гордилась, когда Алину приняли в балетную школу. «Моя