— Ну вот, теперь ты и Поспелова, — шепнула на ухо подруга по театру, единственная, с кем Ольга поддерживала хоть какое-то подобие отношений. — А я так привыкла к «Литариной».
— Ничего, привыкнешь и к «Поспеловой», — улыбнулась Ольга, думая о том, что фамилия — лишь верхний слой множества масок.
Новая квартира встретила их запахом свежей краски и полироли. Они поднялись на третий этаж по широкой, отделанной мрамором лестнице. Дом на улице Горького, в самом центре Москвы, построен несколько лет назад для партийной элиты и людей искусства, получивших признание властей.
Лёва дрожащими руками открыл дверь двушки — сорок шесть квадратных метров отдельного жилья, немыслимая роскошь по меркам тесных коммуналок, в которых ютилось большинство москвичей. Он пропустил Ольгу вперёд, она шагнула в прихожую, и Лёва щёлкнул выключателем — под потолком вспыхнула люстра с пятью матовыми плафонами.
— Ну вот, — сказал Лёва с той детской гордостью, с какой ребёнок показывает родителям построенный из кубиков домик, — наше гнёздышко.
Ольга обвела взглядом квартиру. Всё новенькое, с иголочки, словно выставочный павильон достижений советской мебельной промышленности. Полированный шкаф с зеркальной дверцей, диван-кровать с пружинным матрасом, журнальный столик на тонких ножках, этажерка с книгами, радиола «Рекорд» в углу. На стенах — репродукции Шишкина и Левитана в простых рамках. На полу — ковёр с геометрическим узором, приглушающий шаги.
Кухня, отделённая от комнаты небольшим коридором, сверкала белизной холодильника «ЗИЛ», столешница покрыта клеёнкой с рисунком из фруктов, на плите — новенький чайник.
— Это… это всё наше? — спросила Ольга, зная ответ, но не в силах удержаться.
— Наше, — кивнул Лёва, — всё наше. Представляешь, какая удача — мне как раз премию дали за рационализаторское предложение, ну я тебе рассказывал, про радиоприёмники. А тут ещё и профсоюз помог с жильём. Видишь, как всё удачно сложилось! Прямо судьба.
Он говорил с таким искренним восторгом, что Ольга не смогла заставить себя разрушить его иллюзии. Конечно, никакое рационализаторское предложение не могло принести таких благ — отдельную квартиру в престижном доме, обставленную дефицитной мебелью. Это была плата Ордина — за её согласие стать частью игры, за работу с новыми «гетерами».
Но Лёва не знал и не должен был знать. В его мире такое счастье приходило только как награда за честный труд, и Ольга не собиралась разрушать этот уютный, понятный мир.
— Судьба, — эхом отозвалась она, следя за тем, как Лёва носится по квартире, открывая шкафы, проверяя краны, включая и выключая свет, словно ребёнок, получивший долгожданную игрушку.
— Смотри, тут я поставлю книжные полки, — он остановился у стены в гостиной, — все мои технические журналы и твои книги по театру. А здесь, — Лёва перешёл к другой стене, — можно повесить фотографии. Я давно хотел заняться фотографией, знаешь. У Петрова на работе есть «Зоркий», обещал показать, как пользоваться. Представляешь, будем делать семейные альбомы. У нас в семье никогда не было альбомов…
Он продолжал планировать их будущую жизнь с той детской непосредственностью, которая и привлекла Ольгу изначально. Во время первых встреч — случайных пересечений в коммунальном коридоре, неловких бесед на общей кухне — она видела в нём полную противоположность тем мужчинам, с которыми приходилось иметь дело по «работе». Никакого двойного дна, никакой задней мысли, никакой игры. Просто честный, открытый парень с радиозавода, влюбившийся в соседку-актрису.
И вот теперь он стал её мужем, не подозревая, что их семейное счастье построено на фундаменте её тайной службы, что даже сам брак был если не прямым приказом, то настоятельной рекомендацией Григория Ордина.
Пока Лёва продолжал восторженную экскурсию по квартире, Ольга незаметно осматривала углы, проверяла замки на дверях и окнах, изучала выключатели и розетки, ища признаки прослушки. Она знала, что кто угодно мог установить микрофоны — не из недоверия к ней, просто такова была система. Все следили за всеми, даже за своими.
Дверь на балкон оказалась запертой на два замка — обычный и дополнительный, установленный сверху. Окна плотно закрывались, без щелей. Шторы из добротного материала надёжно отгораживали комнату от посторонних глаз. Всё продумано, всё предусмотрено — и для защиты, и для контроля.
— Олечка, — Лёва вдруг остановился посреди комнаты, и лицо его приобрело то серьёзное выражение, которое появлялось в моменты глубоких размышлений, — ты счастлива?
Вопрос застал врасплох — простой, прямой, без подтекста. Тот самый вопрос, который задают друг другу люди, действительно заботящиеся о чувствах другого, а не использующие их как инструмент.
Что такое счастье для неё теперь? Возможность выжить в мире, где она узнала слишком многое? Способность играть свою роль, не выдавая истинных мыслей? Умение быть одновременно женой простого советского инженера и агентом тайной организации?
Но глядя в глаза Лёвы — тёмные, с золотистыми крапинками, искренние до боли — Ольга вдруг поняла, что в этот момент, в этой квартире, с этим человеком она действительно может быть счастлива. Не абсолютным счастьем, не тем безоблачным, о котором мечтала когда-то, но хотя бы его отблеском, его тенью, его возможностью.
— Да, — ответила она и, шагнув к нему, положила голову на плечо, вдыхая запах одеколона «Шипр» и крахмальной рубашки, — я счастлива, Лёва.
Она заставила себя расслабиться, позволила его рукам обнять себя и на миг отпустила все мысли о работе, о долге, о тайнах. На одно короткое мгновение она была просто женщиной в объятиях любящего мужчины, в их новом доме, в начале общей жизни. И это мгновение было настоящим — возможно, единственной настоящей вещью во всём тщательно выстроенном спектакле.
Ольга стояла посреди сцены, беззащитная в свете прожекторов. Не физически — на ней было простое платье героини — но эмоционально, отдав себя полностью во власть роли. Слова Анны Карениной шли не от заученного текста, а словно из глубины её существа, с той пронзительной искренностью, которая заставляла забыть о театральных подмостках и бархатных креслах зрительного зала.
— Я не могу жить, не дыша, — голос Ольги звенел от сдерживаемых слёз, пальцы сжимались в кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. — А я не могу перестать любить его, даже если эта любовь — моя гибель.
Режиссёр Головин, сидевший в первом ряду, подался вперёд, забыв о дымящейся папиросе в руке. Его глаза, обычно холодно-оценивающие, блестели от увлечённости. Даже рабочие сцены, привыкшие к бесконечным