Она двигалась иначе — не с выверенной грацией профессиональной актрисы, а с той нервной, лихорадочной энергией, которая бывает у человека на краю срыва. В каждом жесте, в каждом повороте головы чувствовался надлом и одновременно — странное, почти мистическое единение с характером героини. Это была уже не игра, а перевоплощение.
— Вы разбиваете мне сердце, Алексей Александрович, — последняя реплика прозвучала так тихо, что зрители в дальних рядах наклонились вперёд, боясь пропустить хоть слово. — И вам нет до этого дела, ведь правда?
Партнёр, молодой актёр Миронов, на секунду растерялся — так неожиданно она изменила интонацию, превратив отрепетированную сцену в нечто живое, пульсирующее, настоящее. Но тут же собрался, вошёл в предложенный ритм:
— Мне есть дело до вашего поведения, Анна. До того, как оно отразится на моём положении в обществе.
Финальные слова сцены, холодные и жёсткие, прозвучали, и Ольга замерла, опустив голову. Секунда, две, три — и вдруг она словно вышла из транса, чуть распрямила плечи, и на лице, ещё мокром от настоящих, не театральных слёз, появилась странная улыбка — не Анны Карениной, а Ольги Литариной, словно очнувшейся от глубокого погружения в чужую душу.
— Стоп! — голос Головина разрушил магию момента. — Достаточно. Вот это — то, что я хотел видеть, Литарина. Именно это!
Он быстро поднялся на сцену, энергично жестикулируя:
— Где вы были все эти годы с таким талантом? Почему я раньше не видел этой глубины? Это же… настоящее откровение!
Ольга вытерла слёзы тыльной стороной ладони — жест не актрисы, а уставшего ребёнка.
— Мне кажется, я просто лучше поняла Анну, — голос звучал хрипло после эмоционального монолога. — Поняла, что значит жить двойной жизнью, постоянно притворяясь.
— Да, да, именно это, — Головин возбуждённо кивал, не замечая двусмысленности её слов. — Вы нащупали самую суть образа — раздвоение между внешней благопристойностью и внутренней страстью!
К ним подошли другие актёры. Бледная Соколова, игравшая Долли, с восхищением коснулась её руки:
— Это было что-то невероятное, Оля. Я просто… я даже не знаю, что сказать.
— Скажи, что я напугала тебя, — Ольга улыбнулась, вновь становясь собой — точнее, той версией себя, которую знали коллеги: талантливой, скромной, немного замкнутой. — Я сама себя напугала.
— Не напугала, — покачала головой Соколова. — Заставила поверить. Это разные вещи.
Головин хлопнул в ладоши, привлекая внимание труппы:
— Так, все свободны до трёх часов! Литарина, вы останетесь? Хотелось бы обсудить трактовку финальной сцены.
Ольга взглянула на часы — маленькие, изящные, подарок Лёвы к Восьмому марта — и покачала головой:
— Простите, Валентин Сергеевич, не могу. Назначена встреча с костюмером по поводу платья для второго акта. Мы же хотели изменить фасон?
— А, да-да, — Головин разочарованно махнул рукой. — Костюмы, реквизит — вся эта материальная сторона театра… Но вы правы, образ должен быть цельным. Идите, только возвращайтесь с новыми идеями. То, что вы сегодня показали, — это прорыв, Литарина. Настоящий прорыв.
Ольга сдержанно кивнула, принимая похвалу без ложной скромности, но и без особой радости. Направилась в гримёрку — небольшую комнатку, которую делила с тремя другими актрисами. Сейчас там никого не было: Соколова ушла обедать с мужем, Вершинина репетировала в малом зале, Громова взяла отгул из-за болезни ребёнка.
Дверь закрылась за ней с тихим скрипом. Ольга села перед зеркалом, вглядываясь в отражение с тем странным чувством отчуждения, которое появляется, когда не узнаёшь собственное лицо. Глаза, ещё влажные от слёз Анны Карениной, смотрели на неё с вопросом, на который она сама не знала ответа.
Несколько секунд она позволила себе просто сидеть, ни о чём не думая, ощущая странную пустоту внутри — не болезненную, а почти приятную, как после долгой изнурительной работы. Потом встала, быстро сняла сценический костюм, аккуратно повесила на плечики. Надела своё — строгое платье тёмно-синего цвета с белым воротничком, туфли на невысоком каблуке, лёгкий жакет. Собрала волосы в простую причёску, стёрла остатки грима.
В зеркале отражалась уже не актриса, только что пережившая на сцене трагедию Анны Карениной, а аккуратная, сдержанная женщина, каких тысячи в московских учреждениях — скромная служащая, учительница, библиотекарь.
Взяв сумочку, Ольга пошла по коридору к служебному выходу. По пути кивнула нескольким работникам театра, обменялась парой фраз с помрежем, обсуждавшим с рабочими перестановку декораций.
— Я вернусь к вечерней репетиции, — сказала она вахтёрше, записывавшей уходящих и приходящих в журнал. — Если Валентин Сергеевич будет спрашивать, скажите, что я у костюмеров.
— Хорошо, Оленька, — кивнула старушка, ставя галочку в журнале. — Между прочим, сегодня ты играла просто замечательно. Я из своей будки всё слышала. Даже всплакнула немножко, честное слово!
— Спасибо, Нина Петровна, — Литарина-Поспелова тепло улыбнулась. В этой улыбке было что-то настоящее — одна из немногих искренних эмоций, которые она могла себе позволить.
Выйдя на улицу, Ольга сразу изменилась. Походка стала стремительной, лицо утратило мягкость. Она быстро пошла в сторону метро, потом передумала и остановила такси — непозволительная роскошь для обычной советской актрисы, но не для человека, спешащего на важную государственную службу.
— На Кузнецкий мост, — коротко бросила она водителю.
Тот кивнул, не задавая вопросов, и машина тронулась, вливаясь в неторопливый поток московского транспорта. Ольга смотрела в окно на проплывающий мимо город — серые фасады зданий, редкие деревья с только распустившимися клейкими листочками, очереди у продуктовых магазинов, женщины с авоськами, пионеры, возвращающиеся из школы. Обычная Москва, ничего не знавшая о том, что происходит в неприметных зданиях на тихих улицах в самом центре.
Такси остановилось в двух кварталах от нужного адреса — дальше она пошла пешком, сливаясь с толпой. Неприметное четырёхэтажное здание с облупившейся штукатуркой ничем не выделялось среди других построек — разве что отсутствием вывески да маленькой красной звёздочкой над входом. Ольга прошла мимо главного входа, свернула в арку, ведущую во внутренний двор, подошла к служебной двери. Охранник, сидевший за столиком, даже не поднял головы — только протянул руку за пропуском.
Ольга достала из сумочки красную книжечку, раскрыла на нужной странице. Охранник бросил короткий взгляд, сверяя фотографию с лицом, и кивнул:
— Проходите, товарищ майор.
Внутри здание мало походило на свой неприметный внешний вид. Широкая лестница с мраморными ступенями, тяжёлые дубовые двери с бронзовыми ручками, толстые ковровые дорожки, приглушающие шаги. Ольга поднялась на второй этаж, прошла по коридору, здороваясь кивком с редкими встречными, и остановилась у двери с табличкой «Майор О.М. Поспелова. Спецотдел».
Перед тем как войти, она на секунду замерла, собираясь с мыслями. Затем открыла дверь. В приёмной за столом сидела немолодая женщина в строгом костюме, печатавшая что-то на