— Алина Морозова. Двадцать лет. Балерина. Нашли с проломленной головой у железнодорожной насыпи. Умерла в больнице после введения «неизвестного препарата». Знакомое имя?
Оно ударило Ольгу, как пощёчина. Перед глазами всплыло лицо Алины — живое, смеющееся, с ямочками на щеках, когда она рассказывала в гримёрке о последней репетиции. Они часто пересекались за кулисами — две девушки, понимавшие друг друга без слов, без необходимости объяснять те странные «встречи», на которые их обеих приглашали.
Терняев методично выкладывал фотографии одну за другой, не переставая говорить размеренным голосом:
— Светлана Орлова. Нина Кравцова. Вера Липницкая. Все мертвы. Автомобильная катастрофа. Падение из окна. Утопление. И все связаны с вашей тёткой, с Кривошеиным, с «Гетерой».
Он сделал паузу, сложил пальцы домиком.
— И везде, Литарина, везде появляется этот человек, — он постучал пальцем по фотографии Ордина. — Человек, который словно соткан из тени. Чьё имя, скорее всего, ненастоящее. Который исчезает, не оставляя следов.
Руки Ольги задрожали. Она сжала их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Перед глазами мелькали образы — улыбающееся лицо Милы, смех Алины, холодные глаза Ордина в полумраке её комнаты, тётя Клава с занесённым шприцем.
Терняев заметил дрожь, бледность. Он видел десятки допрашиваемых, знал все признаки страха, сдающейся воли. Но что-то в Ольге было другим — она не сломалась, просто ушла глубже в себя.
Майор неожиданно изменил тактику. Отложил бумаги, откинулся на спинку стула. Голос стал тише, почти интимнее:
— Кто-то методично убирает свидетелей, Литарина. Одного за другим. Девушек из «Гетеры». Вашу тётку. Августову. Всех, кто мог бы рассказать правду. И вы, вероятно, следующая в списке.
Он склонился вперёд, понизив голос:
— Я не могу защищать вас вечно. Здесь, в этом здании, у каждой стены есть уши. И чем дольше вы молчите, тем больше риск, что разделите судьбу других.
Холодок пробежал по спине Ольги. В этих тихих словах ей почудилась не угроза, а предостережение. Как будто Терняев действительно беспокоился о ней.
Она подняла глаза и впервые за весь допрос по-настоящему посмотрела на него. На осунувшееся лицо, на щетину, пробивающуюся на щеках, на воспалённые веки. Этот человек тоже был частью системы, но в отличие от Ордина, в отличие от тех безымянных людей, отдававших приказы, Терняев казался человечным.
Майор, словно почувствовав перемену, наклонился ближе:
— Вы знаете его настоящее имя. Вы знаете, кто он такой. Что он такое.
Последние слова заставили Ольгу вздрогнуть. «Что он такое» — не «кто», а «что». Терняев что-то подозревал, выходящее за рамки обычного дела.
В горле пересохло, губы потрескались, но она не попросила воды. В этом тоже было сопротивление — не дать им ни единого шанса услужить ей. Молчание оставалось единственным оружием.
В кабинете стояла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов да шорохом бумаг. За окном серело зимнее утро, бледный свет просачивался сквозь матовое стекло.
Терняев открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но дверь кабинета распахнулась с грохотом, ударившись о стену. Ольга инстинктивно отшатнулась, майор резко поднялся.
В дверях стоял человек в штатском — тёмно-сером, безукоризненно отглаженном. Невысокого роста, с военной выправкой и пронзительным взглядом из-под кустистых бровей. Лицо, покрытое сеткой морщин, напоминало карту местности, где произошло много сражений. За ним виднелись двое офицеров — молчаливые, подтянутые, с теми безликими чертами, которые приобретают люди, долго служащие системе.
— Иван Александрович, — Терняев вытянулся по струнке. — Не ожидал вас…
Серов, не обращая на него внимания, прошёл в кабинет тяжёлым шагом. Взгляд скользнул по бумагам на столе, по фотографиям, по лицу Ольги.
От этого человека веяло леденящей властью, которая не кричит о себе, а просто существует — неоспоримая и неумолимая. Ольга сразу поняла, кто перед ней, хотя никогда раньше не видела председателя КГБ.
— Выведите арестованную в коридор, — приказал Серов, не глядя ни на Терняева, ни на Ольгу.
Один из офицеров шагнул к ней и взял под локоть, поднимая со стула. Она не сопротивлялась. Второй открыл дверь, пропуская их вперёд.
На пороге Ольга обернулась и встретилась взглядом с Терняевым. Его лицо было напряжённым, почти встревоженным. Их глаза встретились лишь на мгновение, но в этот короткий миг между ними промелькнуло какое-то понимание — безмолвное, но отчётливое.
Дверь захлопнулась с тяжёлым, окончательным звуком.
Ольга сидела на жёсткой скамье в коридоре, прислонившись к стене, чувствуя её холод даже через ткань платья. По обе стороны застыли офицеры — неподвижные, как часовые у мавзолея. Из-за двери кабинета доносились приглушённые голоса — то повышающиеся до неразборчивых восклицаний, то опускающиеся до едва слышимого гула.
Коридор был пуст. Редкие лампы горели тускло, отбрасывая желтоватые пятна света на стены, выкрашенные масляной краской цвета солдатской шинели. Пахло воском и чем-то ещё — то ли старой бумагой, то ли затхлостью подвалов.
Ольга сидела, выпрямив спину и сложив руки на коленях, в том оцепенении, которое приходит после долгого ужаса — когда нервы перегорели, оставляя внутри гулкую пустоту.
Офицеры не смотрели на неё, но она знала, что отмечают каждое движение. Молодые мужчины со стёртыми чертами, словно отлитые в одной форме.
За дверью голос внезапно стал громче. Ольга различала лишь отдельные слова, произнесённые с интонацией сдерживаемого гнева.
Председатель КГБ стоял перед столом Терняева, широко расставив ноги, уперев руки в столешницу. Несмотря на небольшой рост, он казался массивным — словно вырезанным из цельного куска гранита. На лице застыло выражение человека, который давно перестал сомневаться в своей правоте.
— Дело закрыто, Терняев, — отчеканил Серов. — Закрыто по личному распоряжению товарища Хрущёва.
Майор стоял навытяжку, но в его позе было что-то от загнанного в угол животного — напряжённого, готового защищаться, хоть и знающего, что шансов нет. Кадык дёрнулся, когда он сглотнул.
— Но товарищ председатель, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — у нас есть доказательства. Пять трупов, показания свидетелей, оперативные данные…
Серов резко взмахнул рукой, обрывая на полуслове.
— Нет никаких доказательств, Терняев. Потому что не было никакого дела. Не было никакой операции «Гетера». Не было никаких убийств. Это понятно?
Терняев отчётливо услышал скрытую угрозу — сегодня товарищ майор, а завтра гражданин заключённый где-нибудь в Норильске.
Серов сгрёб со стола папку с делом — те самые документы, которые Терняев собирал месяцами. Фотографии убитых девушек, свидетельские показания, схемы связей, отчёты, заключения экспертов — всё исчезало в руках человека, от одного взгляда которого замирали проверенные в боях офицеры.
— Всё, что было собрано по этому делу, — продолжил Серов, постукивая пальцем по папке, — должно быть передано мне. Все записи,