Терняев молчал, глядя на своё расследование, исчезающее на его глазах. Бессонные ночи, риск, которому он подвергал себя и своих людей — всё обращалось в пыль одним росчерком пера где-то в кремлёвских кабинетах. И погибшие — его люди, убитые при штурме дома в Мамонтовке, те девушки, чьи фотографии он только что показывал Литариной, — все они словно переставали существовать даже как жертвы.
— Ясно ли вам, товарищ майор? — повторил Серов, делая шаг к Терняеву.
— Так точно, товарищ председатель, — ответил наконец майор. — Ясно.
— Хорошо, — Серов кивнул. — Вы получите новое назначение. Поверьте, товарищ Терняев, — он позволил себе тонкую улыбку, не затрагивающую глаз, — это лучшее, на что вы можете рассчитывать при данных обстоятельствах.
Он повернулся к двери, но остановился:
— И насчёт Литариной. Она свободна.
— Свободна? — переспросил Терняев. — Но она ключевой свидетель! Единственная выжившая…
— Не было никакой группы, — отрезал Серов. — И нет никаких свидетелей. Есть молодая актриса, попавшая в неприятную историю. История закончилась. Актриса возвращается к работе. Всё. Точка.
Терняев опустил глаза. Руки, лежащие на столе, сжались в кулаки, но ничем другим он не выдал своего состояния.
Серов кивнул и вышел, плотно закрыв за собой дверь.
В коридоре Ольга вздрогнула, когда дверь открылась. Серов прошагал мимо, держа под мышкой знакомую папку.
Он бросил на неё короткий взгляд — цепкий, оценивающий. В этом взгляде не было ни интереса, ни сочувствия — лишь холодный расчёт человека, привыкшего видеть в людях фигуры в большой игре.
— Отпустите её, — коротко бросил он офицерам. — Немедленно.
Те вытянулись по стойке смирно.
— И проследите, чтобы она покинула здание без задержек. Через боковой выход.
С этими словами он зашагал по коридору, унося папку, в которой исчезали последние следы произошедшего в Мамонтовке.
Ольга сидела, не шевелясь. Её отпускают? После всего, что случилось?
— Встать, — скомандовал один из офицеров. — На выход.
Она поднялась, чувствуя, как дрожат ноги. Не от страха — от усталости и напряжения, от бессонной ночи и допроса. Офицер взял её под локоть, но не грубо — как подпорку, чтобы она не упала.
— Идёмте, — сказал он мягче.
Они повели её по коридорам — запутанным, словно созданным, чтобы сбивать с толку. Лестницы уходили вверх и вниз, ответвления — в боковые коридоры. Люди в штатском и в форме проходили мимо, бросая короткие взгляды — не любопытные, не сочувственные, просто констатирующие факт её присутствия.
Коридоры становились уже, потолки — ниже. Они спустились на первый этаж, повернули в боковой проход, где лампы горели через одну.
Наконец подошли к неприметной двери, обитой чёрной клеёнкой. Офицер достал связку ключей, отпер замок. Дверь открылась со скрипом, выпуская их в тамбур, пахнущий сыростью. Ещё одна дверь — и они оказались на узкой улочке, примыкавшей к зданию.
Холодный январский воздух ударил в лицо. После душных коридоров мороз показался особенно пронзительным. Ольга судорожно запахнула пальто, которое кто-то накинул ей на плечи перед выходом.
— Всё, — сказал офицер, отпуская её локоть. — Вы свободны, гражданка Литарина.
— Свободна? — переспросила она, и голос прозвучал хрипло после долгого молчания. — Просто так?
Офицеры переглянулись.
— Таков приказ, — пожал плечами старший. — Идите. И… — он запнулся, — лучше забудьте всё, что видели и слышали за последние дни.
Они повернулись и скрылись за дверью. Она захлопнулась с тяжёлым звуком, отрезая актрису от всего, что было за ней — от Терняева с его вопросами, от Серова с его приказами, от правды, которую она узнала и которую теперь должна была забыть.
Ольга стояла на тротуаре. Дыхание образовывало облачка пара в холодном воздухе. Улица была почти пуста — редкие прохожие спешили по своим делам, низко опустив головы. Никто не смотрел на женщину у неприметной двери серого здания.
Она подняла глаза к небу — серому, низкому, давящему. Где-то в этой серости скрывалось солнце, но его не было видно, только бледное пятно света обозначало его местонахождение.
Она не знала, куда идти. Прежний мир разрушен — тётя Клава мертва, девушки из «Гетеры» мертвы или исчезли, её собственная природа оказалась под вопросом. А новый мир… Был ли он вообще? Или ей предстояло вернуться в старую жизнь, словно ничего не произошло?
Январский ветер пронизывал до костей, но Ольга не двигалась. В кармане не было ни копейки — всё осталось в сумке, с которой она приехала в Мамонтовку. Документы, деньги, ключи от комнаты — всё исчезло в водовороте последних дней.
Она сделала шаг, потом ещё один. Ноги двигались сами, унося её прочь от Лубянки. Она шла, не разбирая дороги, вдыхая морозный воздух, который обжигал лёгкие, напоминая, что она всё ещё жива.
Жива — и свободна. Но что значила эта свобода?
Ольга шла по заснеженной улице, оставляя за собой цепочку следов, которые ветер уже начинал заметать.
Глава 25
Дача в Болшево смотрела на мир тремя рядами окон, желтеющих сквозь голые ветви мартовских берёз с набухающими почками. Тяжёлые шторы, едва колышущиеся от тёплого воздуха из старых чугунных батарей, пропускали наружу ровно столько света, чтобы случайный прохожий — если бы такой нашёлся в этот поздний час на пустынной улице закрытого посёлка — мог различить лишь размытые силуэты. В просторной гостиной, где стены помнили ещё довоенные приёмы партийной элиты, собралось полтора десятка молодых женщин, похожих на стаю встревоженных птиц, случайно оказавшихся в одной клетке.
Массивная люстра заливала комнату резким электрическим светом, беспощадно обнажающим каждую деталь. Ни одна тень не могла укрыться в углах, ни один шёпот — остаться незамеченным. В этом ярком, безжалостном освещении лица девушек казались бледными, а глаза — неестественно блестящими, словно у лихорадящих. Портреты на стенах — деятели культуры в тяжёлых рамах — взирали сверху вниз с тем выражением, с каким смотрят на подопытных существ, чья судьба предрешена, но сами они об этом ещё не догадываются.
Комната была обставлена с тяжеловесной роскошью сталинской эпохи: диваны и кресла с деревянными подлокотниками, обитые тёмно-зелёным плюшем, дубовый стол с резными ножками, пианино в углу, покрытое бархатной накидкой, книжные шкафы с подписными изданиями советской классики в золочёных корешках, радиола «Рекорд» на тумбочке — молчаливая, с поднятой крышкой.
Девушки стояли и сидели группками по двое-трое, иные — в одиночестве, словно инстинктивно искали защиты или, наоборот, отгораживались от остальных. Все они были красивы той выверенной красотой, которая отличает профессионалок сцены — балерин с идеально прямыми спинами, актрис с выразительными лицами, способными передать любую эмоцию по команде. Одежда — лучшее из того, что можно