— Товарищи, — начал он с хорошо отрепетированной скромностью, — я глубоко тронут оказанным доверием и обещаю оправдать его честным, самоотверженным трудом на благо нашей великой Родины, нашей партии и народа.
Раздались аплодисменты — сначала нерешительные, потом всё более уверенные, когда увидели, что Хрущёв тоже хлопает, одобрительно кивая.
Так закончился пленум, на котором была решена судьба не только Маленкова, но и дальнейшего развития страны. Официальная формулировка: «в связи с необходимостью укрепления руководства промышленностью». Ни слова о скандале, ни намёка на истинные причины. Дело объявили закрытым, материалы отправили в секретные архивы.
Система осталась нетронутой, виновные понесли наказание, власть перераспределена. Война «под ковром» завершилась полной победой Хрущёва. Он стоял у окна в кремлёвском кабинете, глядя на заснеженную Москву. В руке — рюмка коньяка, маленькая слабость, которой иногда потчевал себя в моменты больших побед.
В сейфе за спиной надёжно хранились папки с компроматом — не только на Маленкова и Булганина, но и на многих других членов высшего руководства. Оружие, которое он использовал и будет использовать ещё не раз, расчищая путь к абсолютной власти.
Хрущёв поднял рюмку, словно произнося безмолвный тост, и выпил одним глотком. На лице появилась улыбка, которую могут понять только люди, достигшие вершин власти, — улыбка человека, знающего, что отныне его слово — закон для миллионов.
Глава 24
Ольга очнулась от тяжёлого забытья. Первое, что ощутила — пронзительный холод бетонного пола под щекой и глухую, пульсирующую боль в затылке. Она не открывала глаз, боясь увидеть мир, который теперь казался чужим и враждебным. В горле пересохло, каждый глоток воздуха царапал гортань, как наждачная бумага. По тихим, размеренным шагам за дверью и металлическому скрежету ключей она поняла, где находится — в одной из камер на площади Дзержинского, о которых говорили шёпотом, с той особой интонацией, с какой упоминают края пропасти или глубину омута.
Когда решилась приоткрыть глаза, первым увидела серый потолок с трещинами, похожими на паутину. Тусклая лампочка под решётчатым колпаком отбрасывала блеклый свет, в котором даже собственные руки казались чужими. Ольга медленно села, прислонившись к холодной стене. Комната поплыла перед глазами, пришлось снова зажмуриться, чтобы унять тошноту.
Камера была маленькой — три на два метра. Узкая жёсткая койка, прикрученная к полу. Железная раковина с подтекающим краном в углу. Унитаз без крышки. Дверь — массивная, с круглым глазком посередине, из которого, казалось, кто-то постоянно наблюдал.
Ольга осторожно коснулась затылка и поморщилась — пальцы нащупали запёкшуюся корку крови в спутанных волосах. Тётя Клава ударила её чем-то тяжёлым. Тётя Клава…
Воспоминание обрушилось внезапно — домик в Мамонтовке, разговор, удар, а потом темнота. Что случилось дальше? Как она оказалась здесь? И где сейчас тётя? Мысли путались, в висках стучала кровь.
Звук отпираемого замка заставил вздрогнуть. Дверь открылась с тяжёлым металлическим скрипом, на пороге появились двое — мужчина в форме с погонами сержанта и женщина в белом халате. Сержант остался в дверях, женщина подошла ближе, держа небольшой медицинский саквояж.
— Фамилия? — спросила она безразличным, усталым голосом.
Ольга облизнула пересохшие губы.
— Литарина, — собственный голос показался чужим, скрипучим, как несмазанная дверь.
Женщина кивнула, раскрыла саквояж и достала шприц с прозрачной жидкостью. При виде иглы Ольга инстинктивно отпрянула — память услужливо подбросила образ другого шприца в руках тёти Клавы, а потом странного мужчины с ледяными глазами.
— Успокойтесь, — буднично сказала женщина. — Это глюкоза с витаминами. Для поддержки сил.
Ольга не поверила, но сопротивляться не стала. Какая разница? Если они хотят её убить, найдут способ. Протянула руку и отвернулась, когда игла вошла в вену. Укол был почти безболезненным — профессиональная работа.
— Через пять минут за вами придут, — сообщила женщина, убирая шприц. — Приведите себя в порядок.
Она вышла, дверь снова закрылась. В голове медленно прояснялось — возможно, от укола, возможно, просто от шока встречи с реальностью. Ольга встала, пошатываясь, подошла к раковине. Холодная вода обожгла лицо, но помогла прийти в себя. В мутном металлическом зеркале над раковиной отразилось чужое лицо — осунувшееся, с запавшими глазами, бледными губами и спутанными волосами, слипшимися от крови.
Едва успела смыть кровь и пригладить волосы, когда дверь снова открылась. Двое конвоиров — молодой лейтенант с жёстким, словно вырубленным из камня лицом и пожилой старшина с тяжёлым взглядом и руками в старческих пятнах.
— Литарина, на выход, — коротко бросил лейтенант.
Её не заковали в наручники. Просто вытащили в коридор и повели — один впереди, другой позади. Шаги гулко отдавались под высокими сводами.
Коридоры Лубянки казались бесконечными — петляли, спускались и поднимались, словно внутренности каменного лабиринта. Мимо проплывали одинаковые двери с номерами, редкие решётчатые окна, железные лестницы с выщербленными ступенями.
На одном из поворотов Ольга заметила другого арестанта — пожилого мужчину с седой бородой. Когда он поднял голову, их взгляды встретились. В его глазах не было ни страха, ни надежды — только бесконечная усталость человека, смирившегося с исходом.
Поднялись на третий этаж. Коридор здесь был шире, светлее, с натёртым до блеска паркетом и дверями из тёмного дерева с латунными табличками. Пахло полиролью, табаком и бумажной пылью архивов.
Лейтенант остановился у двери с табличкой «Майор Т.И. Терняев. Отдел особых расследований». Постучал, дождался ответа и открыл дверь, пропуская Ольгу вперёд.
— Арестованная Литарина доставлена, товарищ майор, — отрапортовал он, вытягиваясь по стойке смирно.
— Свободен, — ответил усталый голос из глубины кабинета.
Лейтенант вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Ольга осталась наедине с хозяином кабинета.
Трофим Игнатьевич Терняев выглядел как человек, не спавший несколько суток. Лицо, от природы немолодое и суровое, казалось вырезанным из серого камня — резкие линии, глубокие тени под глазами, заострившиеся скулы. Пиджак висел на спинке стула — тот же, в котором он был при штурме дома тёти Клавы, судя по засаленным пятнам и следам копоти. Белая рубашка посерела от пота, воротничок смялся, узел галстука съехал набок.
— Садитесь, Литарина, — майор указал на стул напротив стола. — Разговор будет долгий.
Ольга опустилась на жёсткий стул, чувствуя, как скрипнули ножки по паркету. Пальцы машинально сжались в кулаки на коленях. Она уставилась на стену, где облупившаяся краска образовала пятно, похожее то ли на профиль человека, то ли на медведя, поднявшегося на задние лапы. Легче было смотреть на это пятно, чем встречаться глазами с майором или видеть разложенные перед ней фотографии.
Она