Хрущёв повернулся к нему, и во взгляде была такая смесь презрения и холодной ярости, что председатель Совмина физически отшатнулся.
— Георгий Максимилианович, — отчеканил Хрущёв, растягивая слова, — вы предпочитаете министра электростанций или подсудимого на показательном процессе? Учитывая, что среди жертв «Гетеры» была несовершеннолетняя?
Лицо Маленкова стало пепельно-серым. Он открыл рот, но не смог произнести ни звука. Только глухой стон вырвался из горла.
— Вот и отлично, — кивнул Хрущёв, воспринимая этот звук как знак согласия. — На пленуме вы объявите о добровольной отставке. По причине… — он сделал вид, что задумался, — необходимости укрепления руководства промышленностью. Звучит благородно, по-партийному.
Повернувшись к Булганину:
— А ты, Николай Александрович, будешь скромно сидеть в президиуме, а когда я предложу твою кандидатуру, сделаешь удивлённое лицо. Вроде как не ожидал такой чести.
Булганин коротко кивнул, понимая весь фарс предстоящего спектакля. Седая борода не могла скрыть бледности, выступившей испарины на лбу, но он сохранял внешнее спокойствие — последнее, что осталось.
— Как скажете, Никита Сергеевич, — произнёс он с тем смирением, которое приходит с осознанием полного поражения.
Хрущёв удовлетворённо кивнул и поднялся из-за стола, показывая, что аудиенция окончена. Коренастая фигура вдруг показалась обоим посетителям огромной, заполняющей всё пространство кабинета. Маленков и Булганин тоже встали — механически, по привычке повиноваться, выработанной годами партийной дисциплины.
— Ну что ж, товарищи, — Хрущёв сделал шаг к двери, провожая гостей, — до завтра. Надеюсь, вы хорошо отдохнёте перед пленумом. Такие важные заявления требуют свежей головы.
В голосе звучала едва скрываемая ирония, почти издёвка. Но ни Маленков, ни Булганин не решились показать, что заметили. Они молча направились к выходу — двое мужчин, ещё вчера вершивших судьбы страны, а сегодня превратившихся в послушных исполнителей чужой воли.
— И вот ещё что, — остановил их Хрущёв у самой двери, — эти материалы, — он кивнул на папки, — останутся у меня. На всякий случай. Чтобы у вас не возникло… непартийных мыслей.
Маленков вздрогнул, словно от пощёчины. Булганин сохранил каменное выражение, но пальцы непроизвольно сжались в кулак, костяшки побелели. Оба понимали: Хрущёв держит их на коротком поводке, и любое неповиновение будет стоить не просто карьеры — жизни.
Дверь кабинета закрылась за ними с глухим звуком.
Ещё до начала пленума Хрущёв жёстко раскритиковал работу Георгия Максимилиановича: «Товарищи, бремя Председателя Совета Министров оказалось для Маленкова чрезмерным. Он не в состоянии держать под контролем всю тяжесть управленческих задач, особенно в промышленности и энергетике — показатели серьёзно просели, и ему сложно с этим справиться». Эти слова задали тон предстоящему заседанию.
Следующий день выдался морозным и ясным. Солнце светило в высокие окна, но лучи, преломляясь через толстые стёкла, казались холодными, почти стерильными. Вдоль стен выстроились бюсты классиков марксизма-ленинизма, взирающие на собравшихся с выражением застывшего осуждения. Под ними сидели живые люди — члены Центрального Комитета, руководители областей, республик, министерств, все в тёмных костюмах, с настороженными лицами.
Президиум расположился на возвышении. В центре, чуть выдвинувшись вперёд, сидел Хрущёв — в отутюженном костюме, с начищенными до блеска ботинками, с тем выражением, которое вырабатывается у политиков высшего ранга: смесь уверенности, строгости и отеческой заботы. Справа от него — Маленков, бледный, осунувшийся, с потухшим взглядом. Слева — Булганин, прямой как струна, с идеально расчёсанной седой бородой, с лицом-маской, не выражающим ничего, кроме готовности служить партии.
Пленум начался с процедурных вопросов. Председательствующий — пожилой член Политбюро с лицом, изрезанным морщинами, — зачитывал повестку дня. Бесцветный, монотонный голос разносился благодаря микрофонам, расставленным на длинном столе президиума.
— Следующий вопрос повестки дня, — продолжал он, перелистывая страницу, — заявление Председателя Совета Министров СССР товарища Маленкова Георгия Максимилиановича.
По рядам пробежал едва заметный шорох — люди выпрямлялись в креслах, чувствуя приближение чего-то важного. Никто не знал точно, что произойдёт, но многие догадывались — слишком много слухов ходило в партийных коридорах последние дни.
Маленков медленно поднялся. Пиджак висел как на вешалке — казалось, он похудел за одну ночь. Лицо осунулось, под глазами залегли тёмные круги. К трибуне он подошёл с выражением обречённого достоинства, с каким осуждённые всходят на эшафот.
— Товарищи члены Центрального Комитета, — начал он, и голос, обычно уверенный, звучал надтреснуто, — сегодня я обращаюсь к вам с просьбой. Просьбой, которую считаю принципиально важной для дальнейшего развития нашей страны, нашей экономики, нашей промышленности.
Он замолчал, собираясь с силами. В зале стояла абсолютная тишина — только скрип карандашей стенографисток нарушал её.
— Я прошу Центральный Комитет освободить меня от обязанностей Председателя Совета Министров СССР, — продолжил Маленков, и в рядах послышался приглушённый гул, — в связи с необходимостью укрепления руководства промышленностью.
Говорил он заученными фразами, словно актёр, забывший роль и читающий по суфлёру. В глазах стояла пустота человека, потерявшего всё и смирившегося с этим.
— За последний период в работе нашей промышленности накопились серьёзные проблемы, требующие неотложного решения. Особенно это касается энергетической отрасли. Я считаю, что мог бы принести больше пользы партии и государству, сосредоточившись на этих вопросах.
Никто не верил ни единому слову. Все понимали, что происходит, но никто не осмеливался даже взглядом выразить сочувствие. Слишком свежа была память о том, как легко человек может исчезнуть — не только из власти, но и из жизни.
Хрущёв сидел в президиуме с выражением глубокой задумчивости, словно заявление Маленкова стало для него неожиданностью. Но маленькие и цепкие глаза следили за реакцией зала с внимательностью охотника, не спускающего взгляд с загнанной добычи.
После выступления началось «обсуждение». Один за другим к трибуне выходили заранее подготовленные ораторы, выражавшие сожаление по поводу решения товарища Маленкова, но понимание важности стоящих перед энергетикой задач. Каждый говорил почти одними словами, словно их писал один человек — что, вероятно, так и было.
Наконец слово взял Хрущёв. Он поднялся на трибуну с уверенной, чуть переваливающейся походкой, ставшей его визитной карточкой. Обвёл ряды взглядом, помолчал, создавая напряжение.
— Товарищи, — начал он с интонацией, которая заставляла всех вытягиваться по струнке, — решение товарища Маленкова, безусловно, нелёгкое. Но оно показывает высокую партийную сознательность и истинное понимание государственных интересов.
Он сделал паузу, глотнул воды из стакана на трибуне.
— В связи с освобождённой должностью Председателя Совета Министров я предлагаю кандидатуру товарища Булганина Николая Александровича. Опыт работы в государственных органах, глубокое знание экономики и международного положения делают его достойным претендентом.
Булганин, услышав своё имя, изобразил удивление, о котором говорил Хрущёв накануне. Выглядело неубедительно, но никто не осмелился бы заметить фальшь.
Голосование прошло единогласно, как и всегда. Маленков спустился с трибуны и вернулся на место в президиуме, но теперь сидел чуть в стороне, словно невидимая стена