— А вот расшифровки записей ваших бесед с этой девушкой. Удивительно, сколько государственных тайн можно выболтать в постели, не так ли?
Маленков открыл рот, собираясь что-то сказать, но Хрущёв продолжил, не давая вставить ни слова:
— И, конечно, показания других участниц «Гетеры». — Хрущёв выдержал паузу, наблюдая, как собеседник нервно сглотнул. На самом деле Кривошеин молчал на допросах, как партизан, но Маленкову знать об этом было необязательно. — Драматург оказался очень… разговорчивым. Назвал всех, с кем вы встречались, когда, где. Даже ваши, скажем так, особые предпочтения описал в таких деталях, что следователь краснел.
Теперь Хрущёв повернулся к Булганину, чья маска невозмутимости начала трескаться — на лбу выступили капли пота, борода едва заметно подрагивала.
— Николай Александрович, для вас тоже есть интересные материалы. — Он открыл вторую папку и извлёк новую порцию фотографий. — Вот вы с Милой Файман на правительственной даче в Сочи. А вот — в Валентиновке. И ещё — кажется, это ваш кабинет в министерстве?
Хрущёв методично выкладывал снимки, давая Булганину рассмотреть каждый, впитать детали, осознать масштаб катастрофы. Лицо министра обороны оставалось неподвижным, но взгляд становился всё более напряжённым, дыхание — всё более тяжёлым.
— Девочка была очень исполнительной, — продолжал Хрущёв почти задумчиво. — Записывала все ваши разговоры после встреч. Особенно интересны рассуждения о военной доктрине и перспективах реорганизации армии. Очень ценные сведения для наших, скажем так, зарубежных партнёров.
Булганин стиснул зубы так, что на скулах обозначились желваки, но промолчал. Любое слово сейчас будет использовано против него — он это понимал.
Хрущёв умолк, постукивая пальцами по столешнице.
— Видите ли, товарищи, — продолжил он, растягивая слова, — через неделю пленум. Важнейший момент в жизни партии. И было бы прискорбно, если бы эти материалы стали предметом обсуждения.
Маленков наконец обрёл голос:
— Никита Сергеевич, нельзя же так… Это же клевета. Кривошеин — аморальный тип, его показаниям нельзя верить. А эти фотографии… мало ли что можно сфабриковать…
Хрущёв поднял руку, и Маленков осёкся, как школьник, прерванный учителем.
— Георгий Максимилианович, не усугубляйте положение отрицанием очевидного. — Голос звучал почти по-отечески, но глаза оставались холодными, как вода в проруби. — Мы все здесь взрослые люди. Все понимаем, что происходит.
Он щёлкнул выключателем настольной лампы, и яркий свет упал на разложенные фотографии, безжалостно обнажая то, что предпочли бы скрыть оба визитёра.
— Вы, Георгий Максимилианович, — продолжил Хрущёв, глядя прямо в глаза Маленкову, — либо тихо займёте должность министра электростанций, либо я предам это дело огласке.
Маленков сглотнул, кадык дёрнулся. Второй человек в государстве в одно мгновение превращался в рядового министра — падение столь стремительное, что у любого закружилась бы голова.
— Но это невозможно, — попытался возразить он. — Я председатель Совета Министров. Назначен Верховным Советом. Вы не имеете права…
— Не имею права? — голос Хрущёва стал тише, но в этой тихости была такая угроза, что Маленков невольно отодвинулся. — А вы имели право встречаться с этими женщинами? Имели право разглашать государственные тайны в постели? На аморальное поведение, несовместимое с высоким званием члена партии?
Хрущёв выпрямился в кресле, и коренастая фигура словно нависла над столом, несмотря на небольшой рост.
— Сегодня утром, — продолжил он, чеканя каждое слово, — мы отправили в отставку Александрова. За то же самое, что творили вы. Но он лишь прикрытие, разменная пешка. Настоящая цель — вы, Георгий Максимилианович.
Маленков выпрямился, пытаясь сохранить остатки достоинства:
— Никита Сергеевич, давайте решать вопросы по-товарищески. Я готов на компромисс, но должность министра электростанций… это слишком резкое понижение. Может, найдём другой вариант? Первый заместитель…
— Георгий Максимилианович, — перебил Хрущёв с той бесцеремонностью, которая сопутствует абсолютной власти, — выбор прост: либо позорный суд, либо почётная отставка. Других вариантов нет.
Он начал методично собирать фотографии и бумаги, складывая обратно в папки — так же неторопливо, как раскладывал, давая собеседникам время осмыслить происходящее.
Закрыв последнюю папку с глухим, окончательным звуком, Хрущёв поднял глаза на Булганина. В этом взгляде Николай Александрович прочёл свой приговор так же ясно, как если бы тот был напечатан на официальном бланке. Маленков, уже потерянный для власти, сжался в кресле, но для Булганина время сжалось до единственного момента — когда коренастый человек с массивной лысой головой решал его судьбу.
— Что касается вас, Николай Александрович, — начал Хрущёв почти дружелюбно, что делало ситуацию ещё более зловещей, — у меня иное предложение.
Булганин выпрямил спину — военная выучка не позволяла сгорбиться даже перед лицом неизбежного. Руки, сцепленные в замок, оставались неподвижными, но внутри всё дрожало от напряжения.
— Слушаю, Никита Сергеевич, — ответил он с выдержкой, которая вырабатывается годами командования, когда нельзя показывать страх перед неприятелем.
Хрущёв слегка наклонился вперёд, положив локти на стол. Свет настольной лампы падал на лицо снизу, создавая резкие тени, придававшие чертам что-то демоническое.
— Ты, Николай Александрович, займёшь его место, — Хрущёв кивнул в сторону Маленкова, — но будешь сидеть тихо и выполнять все мои указания.
Булганин не позволил себе даже моргнуть. Лицо оставалось бесстрастным, только глаза, глубоко посаженные под густыми бровями, выдавали внутреннюю борьбу. Предложение было одновременно спасением и ловушкой — пост Председателя Совета Министров, формально первая должность в стране, но на условиях полного подчинения. Фигура без власти, марионетка с громким титулом.
— Я понимаю, — произнёс он наконец, и в этих двух словах уместилась вся безнадёжность положения.
Хрущёв удовлетворённо кивнул. Маленькие глазки блеснули торжеством хищника, загнавшего добычу. Он не спрашивал согласия — констатировал решение, уже принятое за Булганина.
— Тебе не нужно благодарить, — продолжил Хрущёв с той же ложной сердечностью. — В конце концов, я спасаю твою шкуру. Эти фотографии, — он постучал пальцем по папке, — могли бы стоить тебе не только карьеры.
Булганин почувствовал, как холодная капля пота ползёт вниз по спине. Он знал, о чём речь. В стране, где моральный облик руководителя считался таким же важным, как деловые качества, подобный скандал означал не просто отставку — полное уничтожение, возможно, арест, суд, приговор. В памяти всплыли образы тех, кто ещё вчера сидел в кремлёвских кабинетах, а сегодня — в камерах Лефортово.
— Партия может на меня рассчитывать, Никита Сергеевич, — произнёс он с интонацией старого партийца, для которого долг перед партией — высшая ценность, даже если партия превратилась в инструмент личной власти одного человека.
Маленков, до сих пор сидевший в оцепенении, вдруг ожил. На круглом лице появилось выражение отчаянной решимости человека, делающего последнюю ставку.
— Никита Сергеевич, — начал он, — прошу вас ещё раз подумать. Министр электростанций… это же… — он запнулся, — это унижение. После всех лет работы с товарищем