Обсуждение длилось почти два часа. К завершению Александров выглядел полностью сломленным — лицо серое, взгляд потухший, плечи опущены так низко, словно на них лежал неподъёмный груз. Он больше не вытирал пот со лба — не осталось сил даже на этот простой жест.
— Есть предложение завершить обсуждение и перейти к принятию резолюции, — произнёс председатель, когда последний оратор закончил обличительную речь. — Возражений нет? Тогда позвольте зачитать проект постановления.
Он достал лист бумаги, надел очки и начал читать монотонным, лишённым эмоций голосом:
— «Заслушав и обсудив персональное дело члена ЦК КПСС, министра культуры СССР товарища Александрова Георгия Фёдоровича, Московский городской комитет партии постановляет: за грубые нарушения партийной морали, за дискредитацию высокого звания члена партии, за действия, несовместимые с пребыванием на руководящем посту, рекомендовать Президиуму Верховного Совета СССР освободить товарища Александрова от должности министра культуры. Просить Центральный Комитет КПСС рассмотреть вопрос о пребывании товарища Александрова в рядах партии».
Председатель снял очки и оглядел собравшихся:
— Кто за данное постановление, прошу голосовать.
Лес рук взметнулся вверх. Никто не оставил руку опущенной, никто не осмелился воздержаться. Единодушное, абсолютное согласие — то самое, которое в партийной терминологии называлось «морально-политическим единством».
— Постановление принято единогласно, — констатировал председатель. — Товарищ Александров, вы свободны.
Как осуждённый, он медленно, с трудом отошёл от трибуны. Шаги неуверенные, словно боялся упасть. Никто не смотрел ему в глаза, никто не предложил помощи. Он шёл один, окружённый физически ощутимой пустотой отчуждения. Когда дверь за ним закрылась, прошёл вздох — не сочувствия, а облегчения тех, кто избежал участи жертвы.
— На этом заседание объявляется закрытым, — произнёс председатель.
Хрущёв поднялся. Лицо оставалось спокойным, но в глубине глаз мелькало удовлетворение хищника, только что насытившегося добычей. Он неспеша собрал бумаги, кивнул членам президиума и направился к выходу. Толпа почтительно расступалась, образуя живой коридор.
Когда дверь за ним закрылась, помещение наполнилось гулом голосов — испуганных, возбуждённых, облегчённых. Каждый спешил высказать мнение, возмущение, одобрение принятому решению. Но в этом многоголосье отчётливо слышалась одна нота — страха перед системой, которая с такой лёгкостью перемалывала тех, кто ещё вчера казался неприкасаемым.
Кабинет Хрущёва в Кремле дышал особой атмосферой власти — плотной и серой, как зимнее небо за окном. Через высокие окна, занавешенные тяжёлыми портьерами цвета бутылочного стекла, едва пробивался холодный свет, оставляя большую часть помещения в полумраке. Резкие тени подчёркивали лица трёх мужчин у массивного стола с зелёным сукном. Маленков и Булганин сидели напротив хозяина с той напряжённой неподвижностью, которая возникает, когда каждый жест может оказаться роковым.
Хрущёв постукивал пальцами по столешнице — короткими, резкими движениями, словно отбивая ритм невидимого марша. Приземистая фигура казалась монолитной, высеченной из камня — неподвижный центр силы, вокруг которого вращалась вся система власти. Перед ним лежала стопка бумаг с красными пометками на полях — будто он вгрызался в каждый документ, как в горло врага.
Напротив — Георгий Максимилианович Маленков, второй человек в государстве, председатель Совета Министров. Круглое лицо с двойным подбородком, обычно выражавшее спокойную уверенность, побледнело, черты заострились, глаза беспокойно перебегали от Хрущёва к закрытой папке. Тонкие пальцы нервно поглаживали обложку блокнота, словно успокаивая этим механическим движением.
Рядом — Николай Булганин, министр обороны, человек с седой окладистой бородой и военной выправкой, сохранившейся даже в гражданском костюме. Лицо напоминало маску — неподвижное, с застывшим выражением вежливого внимания, — но выдавали руки, сцепленные в замок так крепко, что побелели костяшки.
В кабинете висела тишина, нарушаемая только тиканьем старинных часов в углу. Три человека, в чьих руках концентрировалась почти абсолютная власть над огромной страной, сидели друг напротив друга, как игроки в покер, ожидая, кто первым откроет карты.
Хрущёв резко прекратил постукивание, словно оборвав невидимую нить. Этот простой жест в его исполнении превратился в демонстрацию силы. Он поднял глаза на собеседников — взгляд холоден и расчётлив.
— Что ж, товарищи, — начал без предисловия, — не будем тратить время на пустые разговоры. Все мы люди занятые.
Маленков попытался улыбнуться, но вышло лишь нервное подёргивание губ:
— Да, Никита Сергеевич, времени у всех в обрез. Тем более что через неделю пленум…
— Вот именно, — перебил Хрущёв, и в этом коротком вмешательстве было столько властной уверенности, что Маленков осёкся на полуслове. — Пленум. Очень важный момент для партии. Для страны. Для всех нас лично.
Он выдержал паузу, давая словам осесть в сознании собеседников.
— И вот в преддверии такого события, — продолжил Хрущёв, выдвигая ящик стола и доставая стопку папок, — у меня оказываются эти материалы.
Папки легли на зелёное сукно с глухим стуком. Простые картонные папки с бумажными завязками — стандартные для делопроизводства КГБ, ничем не примечательные, кроме одной детали: на каждой красным карандашом было написано «Совершенно секретно». Три папки — по одной на каждого присутствующего.
Маленков невольно отпрянул, словно перед ним положили не бумаги, а змею. Булганин сохранил неподвижность, но дыхание стало заметно чаще, а глаза сузились, как у человека, оценивающего степень опасности.
— Что это? — спросил председатель совета министров, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— А вы не догадываетесь? — Хрущёв улыбнулся широко, открыто, но улыбка не затронула глаз, которые остались холодными и оценивающими. — Ну что ж, позвольте прояснить.
Он открыл первую папку и начал методично выкладывать на стол фотографии — с неторопливостью карточного шулера, который наслаждается моментом перед решающей сдачей.
— Вот вы, Георгий Максимилианович, — Хрущёв положил перед Маленковым снимок, на котором председатель Совмина был запечатлён в обществе молодой светловолосой женщины. Они сидели в ресторане, интимно склонившись друг к другу. — Это ведь Светлана Орлова? Агент «Гетеры» под кодовым именем «Жасмин». Очаровательная девушка. Была.
Маленков побледнел ещё сильнее. Пальцы, только что нервно поглаживавшие блокнот, замерли.
— А вот, — продолжал Хрущёв, выкладывая следующее фото, — вы с той же девушкой, но уже в спальне в Ново-Огарёво. Узнаёте китайскую вазу династии Мин? Ту, что Мао подарил в сорок девятом?
Снимок был сделан в полутёмной комнате, но детали различались достаточно чётко, чтобы не оставалось сомнений в характере происходящего. Маленков рефлекторно протянул руку, чтобы перевернуть фотографию, но Хрущёв остановил его, накрыв снимок ладонью.
— Не стоит, Георгий Максимилианович. Это не единственная копия.
Он выложил ещё несколько