Взгляд женщины или просто человека?
Чаще всего военные корреспондентки посещали госпитали. Показывают ли они в своих репортажах ту «женственность», которой от них ждут главные редакторы, – чувствительность, эмоции, сострадание? Или это просто чувства, свойственные любому человеку? В январе 1915 года Нелли Блай публикует в New York Evening Journal страшную историю: раненного в окопе русского солдата везут в госпиталь в товарном вагоне. Его обмороженные ноги рассыпаются, словно стекло. Он смотрит на нее с мольбой – с безмолвной просьбой о помощи.
– Что он говорит? – с тревогой спрашивает она.
– Он зовет своих детей[16], – отвечает переводчик.
Через несколько минут он умирает. И Блай задается вопросом: «Как могут императоры, цари и короли смотреть на эту бойню – и спать спокойно?»[17]. Она возмущается: «Тысячи раненых, замерзших, голодных умирают в страшных мучениях – не сотни, тысячи! И пока они умирают, тысячи других бросают в окопы, кишащие паразитами, чтобы убить их так же; о, мы, христиане!»[18]. Этот крик отчаяния – женский ли он по своей сути? Или просто человеческий?
Однажды Клара Литтлдейл навещает американский госпиталь, местоположение которого цензура запрещает указывать. Раненый солдат с перевязанной головой и рукой в повязке просит ее помочь написать письмо – найти слова, чтобы признаться дочери: он ослеп на один глаз и изуродован. «Минуту я не могла вымолвить ни слова», – признается Литтлдейл. Солдат настаивает: «Как вы думаете, это изменит что-то для нее? Сможет ли она любить мужчину с обезображенным лицом и стеклянным глазом?» Репортерша убеждает его, что любовь дочери окажется сильнее всего, но сама выходит из палаты убитой этой страшной исповедью. И, признаваясь в нахлынувших чувствах, замечает: «Мужчины-корреспонденты никогда не улавливают такие мгновения».
Страдания, выпавшие на долю жертв войны – военных и мирных, – всегда невыносимы. Об этом свидетельствует Мэри Райнхарт, описывая раненых в госпитале: «Мне хочется верить, что [этот] младенец без ноги вырастет и ни в чем не будет нуждаться. Хочется убедить себя, что [тот] молодой офицер, что умер, – погиб как солдат и патриот. Что парень, которого я видела умирающим наверху после ампутации – всего лишь пешка в великой шахматной партии империй. Хочется думать, что те две женщины внизу – одна без обеих рук, другая с искалеченной рукой и разорванной от снаряда спиной – являются законным плодом святой войны. Но я вижу лишь алчность, жажду разрушения, стремление к власти».
Так это женский взгляд – или просто человеческий?
Смелость женщин
«Каждый раз, когда мужчина падает замертво в окопах, женщина занимает его место – прочно и надолго – в промышленности, в свободных профессиях, в делах, касающихся всего мира. Это и есть та эволюция, которую женщины ждали с незапамятных времен и которая случается в форме ужасающей трагедии», – писала Мэйбл Даггетт в 1916 году в Pictorial Review. Подобно другим американским корреспонденткам, отправленным в Европу освещать «женскую сторону войны», она стремится разрушить образ женщин, втянутых в круговорот конфликта, брошенных, отчаявшихся, пассивных жертв происходящего. Она подчеркивает, что во всех воюющих странах женщины проявляют колоссальную силу коллективной мобилизации – на заводах, фермах, в госпиталях, в благотворительных организациях: «Кто кормит, одевает и лечит самые большие армии в истории? Видите этого солдата в окопе? Женщина вырастила зерно для его хлеба, женщина пасет скот, из которого сделано мясо в его сегодняшнем рационе. Женщина сшила его ботинки и форму. Женщина изготовила снаряды, которыми заряжена его винтовка. Женщина же будет ухаживать за ним, когда он будет ранен. <…> Нет такой задачи, которую бы сегодня не взяли на себя женщины, чтобы сохранить цивилизацию. Ведь выстрел, прозвучавший в Сербии, призвал мужчин к их исконному занятию – а женщин ко всем остальным».
Журналистки стремятся запечатлеть образы героинь повседневности. Так, в январе 1915 года The Saturday Evening Post публикует статью Корры Харрис под заголовком «Самая храбрая из храбрых» (The Bravest of the Brave). В ней она рассказывает о бельгийках и француженках, отказавшихся покинуть свои дома перед лицом немецкого наступления и ежедневно борющихся за выживание своих семей. Особое место в статье занимает история Жанны Машре, 63-летней женщины, которая возглавляет вспомогательный госпиталь в Суассоне. 1 сентября 1914 года, когда немцы входят в город, большинство жителей уже успевают бежать. Но Жанна остается. Перед ней появляется немецкий офицер и с криком требует видеть мэра: если он не выйдет, солдаты разграбят магазины и заберут всю еду. Харрис передает ее рассказ: «Я подумала о том, что будет, если никто к ним не выйдет. Надо было спасти женщин и детей, прячущихся в подвалах. Тогда я сказала: “Мэр Суассона – это я. Я пойду с вами”». «Вы боялись?» – спросила Харрис. «Нет, не за себя. Я боялась за тех, кто мог умереть с голоду». В последующие дни Жанна ведет переговоры, отстаивает запасы, сохраняет все, что удается уберечь. Несмотря на крики и ежедневные угрозы со стороны оккупантов, она держится. 12 сентября французы возвращают контроль над городом, и Жанна Машерез спокойно возвращается к своим обязанностям санитарки.
Для Мейбл Даггетт и ее соратниц женщины, вовлеченные в военные действия, – это «новые активистки» феминизма. Среди них она упоминает и Николь Жирар-Манжен, чей портрет она также рисует. В августе 1914 года, работая врачом в госпитале Боже в Клиши, Жирар-Манжен добровольно вызвалась на фронт, умышленно не указав в анкете свой пол. Получив назначение в Вогезы, она явилась к главному военному врачу. Тот, увидев ее, всплеснул руками: «Женщина-врач в армии? Это невозможно! Должно быть, ошибка!» Однако приказ правительства был однозначен. Тем не менее начальник запросил прибытие армейского инспектора. Тот появился… лишь через три месяца. К тому времени Николь Жирар-Манжен уже провела шестьсот операций – и не потеряла ни одного пациента. «Вы справляетесь, пусть вы и не мужчина», – признал, наконец, инспектор.
В окопах
«Женщина на передовой» (A Woman on the Battle Front).