Наз. О боже, Наз. Где ты?
Я изо всех сил пытаюсь открыть глаза, но веки налились свинцом. Затем меня кладут на холодную металлическую поверхность. Когда я стону, меня мягко просят замолчать.
— Успокойся, Эвелина. Ты едешь домой.
Ситуация проясняется.
Ужас заставляет меня распахнуть глаза. Я лежу на спине внутри припаркованного грузового фургона и смотрю снизу вверх на лицо, знакомое мне много лет. Это один из боевиков Димитрия, тот самый, с приплюснутым носом и толстым белым шрамом, рассекающим левую бровь. Тот, кого прозвали «Волком» за его звериную способность вынюхивать людей в укрытиях, а затем рвать их в клочья.
Сейчас он улыбается мне, обнажая золотой зуб.
— Я рад, что ты хорошо провела время в Мексике, цыпленочек. Мне там тоже понравилось. Но веселье закончилось. Тебя больше никогда не выпустят из курятника.
С горькой, обжигающей ясностью я понимаю, что Волк был со мной на Косумеле.
Он последовал за мной туда и наблюдал все это время. Наблюдал, как за мной следил Наз, как мы познакомились и начали проводить время вместе. Теперь мне абсолютно ясно, почему Димитрий ничего не предпринимал, хотя знал, куда я сбежала. Почему он позволил мне поверить, что я спаслась. Почему он нанял «Метрикс».
Почему он ничего не сказал о фотографиях Наза, столь очевидно сделанных влюбляющимся мужчиной.
Все костяшки домино падают одна за другой, пока я сшиваю воедино ужасную правду: Димитрий искал то, что навсегда обеспечило бы мое послушание — то, что он потерял со смертью моей матери.
Как я сказала Назу много недель назад, человек готов вынести куда больше страданий ради того, кого любит, чем ради самого себя.
Ужас уступает место гневу.
Внутри меня детонирует ярость, еще более обжигающая, чем взрыв, разорвавший внедорожник. Глядя снизу вверх в ухмыляющееся лицо Волка, я обнаруживаю, что эта ярость придает мне сил.
По-русски я говорю ему: — Ты мне никогда не нравился.
Я прижимаю дуло «Глока» к его челюсти и нажимаю на курок.
ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ
НАЗ
По крайней мере, я знаю, что мои уши все еще работают, потому что отчетливый звук выстрела выводит меня из оцепенения. Я открываю глаза и осматриваюсь.
Я лежу на асфальте примерно в тридцати метрах от туннеля, втиснутый в низкое металлическое ограждение на разделительной полосе. Вход в туннель частично перекрыт обломками внедорожника, который лежит на боку, разнесенный в клочья и дымящийся. Позади него в пробке стоят машины, которые, должно быть, резко затормозили, когда взорвалась бомба. По дороге разбросаны осколки стекла и искореженные куски металла. Люди бегут сквозь завалы, крича в мобильные телефоны. Некоторые в оцепенении стоят на обочине.
Раздается еще один выстрел.
Затем вдалеке слышится вой сирены.
Коннор вытаскивает водителя нашего внедорожника из обломков машины. Он проверяет пульс, но мужчина не двигается. Затем босс замечает меня и встает. Судя по легкости его движений, не похоже, что он ранен. Он подбегает и опускается на колено рядом со мной, и тут я понимаю, что не могу сесть.
— Эва! — кричу я, указывая в сторону туннеля.
— Не двигайся. — Коннор прижимает ладонь к моей груди и толкает меня обратно на землю, когда я пытаюсь приподняться. Затем срывает с себя ремень и туго затягивает его у меня на верхней части бедра.
Я опускаю взгляд, чтобы посмотреть, что он делает. Из моей ноги под неестественным углом торчит большой кусок металла. Под мной быстро скапливается кровь, но я ничего не чувствую. В ушах звенит. В горле, как опилок насыпали. Но все, о чем я могу думать, — это Эва, Эва, Эва. Ее имя колотит по мозгам, словно кувалда.
Я никогда не прощу себе, если она пострадала.
Моей работой было защищать ее, и я не справился.
Мое внимание привлекает какое-то движение со стороны туннеля. Коннор видит, как у меня расширяются глаза, и оборачивается, проследив за моим взглядом.
Сквозь клубящиеся серые вихри дыма из темноты, пошатываясь, выходит фигура.
Это женщина. Она держит пистолет. Ее золотисто-каштановые волосы спутаны. Из центра ее бронежилета торчит зазубренный осколок. Ее глаза — два огромных белых круга посреди залитого кровью лица. Она дико озирается по сторонам, что-то ищет, охваченная паникой и первобытным страхом, покачиваясь на ногах, как пьяная.
Она замечает меня и замирает. Затем бросает пистолет и срывается на хромающий бег.
— Матерь Божья, — выдыхает Коннор. Он вскакивает на ноги и бросается к ней, подхватывая ее, когда она спотыкается, и берет ее на руки. Он быстро шагает обратно ко мне и ставит ее на ноги, но она падает на колени и берет мое лицо в свои дрожащие ладони.
— Ты жив, — говорит Эва хриплым шепотом. — О боже. О слава Богу, ты все еще жив!
Я хочу обнять ее, но руки меня не слушаются, поэтому я просто улыбаюсь ей в ответ.
— А ты все такая же страшная и жирная. Я надеялся, что хоть часть твоей гигантской задницы оторвет взрывом, Тельма, но не повезло.
Она начинает плакать и бросается мне на грудь. Так мы и сидим, пока не приезжают машины скорой помощи и вой сирен не заглушает ее рыдания.
ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ
ЭВА
Наз проводит в операционной три часа: врачи извлекают осколок и устраняют повреждения, нанесенные куском металла, засевшим в его бедре.
Я отказываюсь разговаривать с полицейскими, которые хотят меня допросить. Я отвергаю помощь медсестер, настаивающих на том, что мне нужно показаться врачу. Я отказываюсь делать что-либо, кроме как молча мерить шагами тесную приемную, пока не выходит хирург и не сообщает, что операция прошла успешно.
— Ему невероятно повезло, — говорит красивый молодой доктор Табби, Коннору и мне. Он самоуверен и высокомерен, из тех, кто смотрит на вас свысока. — Его бедренная артерия была на волосок от разрыва. Если бы это случилось, он бы истек кровью за минуту или две.
Коннор свирепо смотрит на врача: — Давайте говорить о том, что произошло, а не о том, чего не случилось. Насколько серьезны его травмы?
Высокомерие доктора меркнет под пристальным взглядом Коннора. Он переминается с ноги на ногу и откашливается.
— Бедренная кость не сломана, и это хорошая новость. Но у него ушиб легкого и несколько треснувших ребер, поэтому мы подключили его к аппарату искусственной вентиляции легких…
— Он не дышит? — в ужасе восклицаю я. — Вы же только что сказали, что операция прошла успешно!
Врач делает паузу, прежде