В десять лет меня покорили ее милая улыбка и то, как ловко она управлялась с мячом своего отца.
В пятнадцать — ее сладкий рот, которым она украла мое сердце.
В восемнадцать я увяз так глубоко, что пути назад уже не было.
Я знаю, что она идет к саморазрушению. И проблема в том, что я слишком глубоко в этом — и, вероятно, разрушусь вместе с ней. Если бы тогда я знал то, что знаю сейчас, я бы убежал. Если бы я понимал, насколько опасной для меня окажется моя сводная сестра…
Но бежать уже поздно. Слишком поздно даже думать о том, чтобы свернуть в сторону. Моя сводная сестра — это ошибка во всех возможных смыслах.
Жаль только, что я на ней помешан.
****
— Думаю, я сегодня выйду прогуляться, — объявила Кензи за ужином, и у меня внутри все оборвалось.
— С кем? — быстро спросил Митч.
— С Ритой, — ответила Маккензи.
И я знал, что это ложь. Кензи больше не общалась с Ритой. Она вообще ни с кем не общалась. Я прекрасно понимал, куда она собирается, и от этой мысли меня мутило.
Она встречалась с Яном.
На свидании.
Черт. Как же я хотел вернуться на два месяца назад и стать лучше. Я бы сделал что угодно, лишь бы повернуть время вспять и не допустить того, во что мы превратились.
Это была моя вина. Я знал это.
Я сломал ее. Раздавил. И теперь расплачивался самым мучительным способом. Потому что если бы тогда утром я оказался сильнее и поступил правильно с девушкой, которую люблю — если бы не отверг ее и не растоптал ее душу — возможно, сейчас мы были бы вместе.
А не вот это…
— Мне нужно собраться. Отодвинув стул, Маккензи встала и вышла, даже не оглянувшись.
Беспомощное отчаяние хлынуло по венам. Я должен был остановить ее. Остановить от того, чтобы разрушать себя так. Отдавать себя ему так, будто она ничего не стоит, когда на самом деле она стоит гораздо большего.
Я вскочил из-за стола, вылетел из кухни и взбежал по лестнице, остановившись только в дверях ее спальни — запыхавшийся, с бешено колотящимся сердцем.
— Что ты делаешь, Кейд? — спросила Маккензи.
Она стояла у шкафа в одном белье. Я двинулся к ней и остановился, только когда ее спина прижалась к дверце, а мои руки легли ей на бедра.
— Не ходи к нему, — прорычал я, накрывая ее губы своими, ненавидя себя за то, что собирался сделать. — Я прошу тебя. Будь со мной.
— Ты не можешь дать мне то, что мне нужно, — выдохнула она мне в губы. — И я не подхожу тебе.
— Я сделаю это, — сдавленно произнес я.
Она хотела, чтобы я причинил ей боль. И хотела, чтобы мне это нравилось. Теперь я понял: это был единственный способ, при котором она согласилась бы быть со мной — единственный способ уберечь ее от других. Она не могла по-другому. А я не мог без нее.
— Я сделаю все, что ты хочешь, Кензи. Все, что скажешь. Только останься. Все было неправильно. Я тонул в этом.
— Ты возьмешь меня жестко? — прошептала она, подаваясь ко мне. — И грубо.
Господи…
— Хорошо.
Она хотела грубости, а я хотел быть с ней бережным. Хотел только одного — заботиться о ней. Я любил ее. До безумия. Она пугала меня, но я любил ее так сильно, что был готов на это. Потому что если не я — найдется кто-то другой. А делить ее я не собирался. Я буду защищать ее. Защищать — или погибну, пытаясь.
— Я хочу, чтобы ты владел мной, Кейд…
— Я люблю тебя, — сломленно прошептал я. Она уперлась ладонями мне в грудь, выскользнула из моих рук и отступила. — Я не хочу, чтобы ты меня любил, — прошипела она. — Я хочу, чтобы ты причинил мне боль.
— Почему? — потребовал я, со слезами в глазах. — Господи, Маккензи, почему?
— Я уже сказала, — всхлипнула она, пятясь назад. — Потому что я шлюха. И однажды ты это поймешь.
Маккензи
21 апреля 2006
Было несколько вещей, которые я поняла о себе.
Я — ходячая катастрофа.
По словам моего сводного брата Кейда — «горячая катастрофа».
По словам моего психотерапевта — выжившая после сексуального насилия.
По словам отца — жертва.
По словам матери Кейда — странная.
По словам Эмили Макаллистер и всей школы — шлюха.
Мне больше не было дела до их мнений. Я знала, чего стою.
Ничего.
Я знала, чего хотят мужчины.
Моего тела.
И я знала, как получить ту привязанность, в которой отчаянно нуждалась.
Через секс.
Я сама выбрала жить так. Это моя жизнь, и я не собиралась подстраиваться. Подстроиться означало бы окончательно потерять себя — больше, чем я уже потеряла.
По крайней мере, именно это я повторяла себе последний час — каждый раз, когда оказывалась в таком положении: с головой, зажатой в ладонях Яна, его языком у меня во рту и пальцами, впившимися в мои волосы.
— Ну же, Маккензи, — прорычал Ян, дергая меня за рубашку. Его пальцы больно впились в кожу, когда он стал срывать пуговицы. — Хватит меня мучить и уступи уже.
— Я сказала «нет», — предупредила я, отталкивая его руку.
Мне не следовало сюда приходить. Но безрассудная часть меня, та, что становилась все громче каждый раз, когда я видела Кейда и Эмили вместе, толкнула меня сюда. Хотела свести Кейда с ума так же, как он сводил с ума меня. Хотела, чтобы он почувствовал ту же боль. Но с Яном я просчиталась. Он хотел большего, а я не собиралась давать больше.
— В данном случае, Ян, «нет» означает «нет».
— Ладно. Выметайся из моей машины, — огрызнулся он. — Либо доводи дело до конца, либо топай домой сама.
Он привез меня к ручью — туда же, где когда-то меня уже ломали. Он думал, я испугаюсь выйти. Ян Келлер плохо меня знал. Я отстегнула ремень и выбралась из машины.