Успокаиваю его:
— Ну конечно, вы минут пять будете хуже слышать, пока не выльется из уха вода.
Коблик опять укладывается и до конца терпит всю процедуру. Белая ночь. В избе так светло, что я даже вижу, как в глубине уха всплывает пузырек воздуха; выливаю до конца все из ложки, и минут через десять Коблик уже посапывает носом, как ребенок.
Вчера под вечер, когда я отдыхал на кипах льна на чердаке, Коблик поднялся по стремянке и позвал меня пройтись в Озерки( его вызвал Куницын).
Когда шли в Озерки, неприятно звякала в такт нашим шагам крышка полевой сумки Коблика — у нее оторвалась застежка-ремешок. Я попросил его что-нибудь сделать, чтобы избавиться от навязчивого звука.
Коблик решил заменить ремешок каким-нибудь прутиком-затычкой. Он нагнулся к придорожной канаве и схватил рукой крапиву. Тотчас отдернул руку и удивился:
— Так ведь это же обжигает!
— Это крапива.
— Не может быть! — Он еще раз попробовал дотронуться до нее и опять обжегся.
Я срезал березовую веточку и сделал на его сумку затычку.
Когда мы возвращались из Озерков, каждая лужа, каждая впадина на дороге и каждая полянка в лесу дымились испариной.
— Это, кажется, называется туман? — спросил Коблик.
Вскоре, вдобавок к туману, среди деревьев редкого леса задымили красноармейские костры.
— Почему же дым не идет вверх, а остается на земле? —> спросил Коблик.
— А что такое дым?
— Это несгоревшие мельчайшие остатки вещества, материи.
— Ну так вот, они отсырели в тумане^ пропитались влагой, стали тяжелее воздуха и не могут подниматься вверх.
Коблик почему-то расхохотался, как счастливый ребенок, глаза его засверкали.
— Пожалуй, вы совершенно правы!
Туман и дым стлались по мокрой от росы траве, их подсвечивала долго не затухавшая заря. Воспаленное пламя костров, босые, осклизающиеся в грязи бойцы с ботинками и обмотками под мышкой и мы сами, бредущие по колено в воде,— все казалось сквозь этот туман призрачным, мреющим, нереальным, готовым исчезнуть при первом же дуновении ветра.
В Шутовку мы вернулись зверски голодные. Ужинали воблой и сухарем. Изголодавшись, все мы старались обсосать каждую косточку. А Коблик выгрыз что-то внутри жалкой рыбешки, а самое ценное — нетронутую тушку — бросил на стол.
Ужинавший рядом с нами киномеханик спросил его;
— Что же вы не едите рыбу?
— Я уже съел,— ответил Коблик.
Мы с киномехаником беззвучно засмеялись. Коблик сказал:
— Я съел, не знаю, что можно еще в ней есть.
Киномеханик взял со стола его воблу и с наслаждением съел. Коблик смотрел на него почти с ужасом, ему было стыдно за киномеханика, словно тот вытащил что-то из помойки и смакует.
Белая ночь. Мы опять гуляли с Кобликом во ржи, мимо кладбища.
Вечером у нас в отделении завели патефон. Среди слушателей была и родственница нашей молодой хозяйки, восемнадцатилетняя Рипа (Агриппина), золотоволосое яркое существо, похожая на осязаемо-земных, как зрелые плоды, девушек Тициана. Прослушав две-три пластинки, Рипа взяла на кухне, где она спит вместе с хозяйкой, свой полушалок и ушла с Рубельниковым на улицу.
Вот это-то своеобразное, живое создание с прекрасной плотью и было причиной резкой тоски Коблика; оно возбудило глубоко загнанные им вовнутрь неукротимые токи, одним только видом своим напомнило Коблику, что он одинок.
Половина второго. Белая ночь. В воздухе так сыро, что казалось—возьми его в горсть, сожми кулак, и начнет капать... Но видимость хорошая. Во всяком случае, видно, что одного полушалка хватает на двоих.
Спящая рожь — ни один колосок не шевелит усиками, ничего не шепчет.
Луна при такой светлой ночи не имеет никакого самостоятельного значения; она висит около самого горизонта, как тяжелая, золотая капля,— кажется, что видишь, каких огромных усилий стоит ей не сорваться и не упасть.
Неожиданный для такого позднего часа гулкий крик кукушки. Километра за два от Шутовки ей отозвалась другая. А когда мы проходили мимо крестов кладбища, в гуще сосен вдруг раздался тревожный, резкий голосок какой-то птицы, напоминающий плач девочки.
Я сказал:
— Разве для пожилого деревенского жителя, который когда-то молился в церкви, иди он здесь сейчас один,— разве это не вопль неприкаянной души покойника?
— Ну слушайте, вы! — упрекнул меня Коблик.— У меня даже слезы появились на глазах от вашей неуместной эрудиции.
Прогулка оправдала себя: пока мы болтались вдоль ограды кладбища, Коблик постепенно начал освобождаться от давившего его груза. Он уже несколько лет одинок, у него нет близкого друга — женщины. Обещал когда-нибудь рассказать об этом, а пока то и дело говорит:
— У меня ничего нет — пустота. За работой забываешься, а вот в такие свободные минуты ощущаешь пустоту.
Мне не удалось узнать, что у него было в семнадцать лет (сейчас ему — тридцать).
На болоте перекликались два коростеля, по-украински — дергачи. Я спросил Коблика:
— Какая это птица кричит? Как будто работает рашпилем, дергает что-то.
— Не знаю.
Далеко над лесом немцы почти неподвижно подвесили на парашюте осветительную ракету. Ее плавленый, металлический блеск словно бы напоминал нам: «Эй вы, бродячие философы, не забывайте, что половина земного шара охвачена войной!»
Перед самым порогом нашей избы Коблик неожиданно сказал:
— Я не знаю, что бы я здесь делал без вас.
25 июня.
Севастополь все еще держится.
Недавно в армейскую газету прибыл поэт Михаил Светлов.
29 июня.
Новости немецкой техники: корректировщик-наблюдатель «костыль» («хеншель») начал сбрасывать бомбы и мины; то же делает и двухфюзеляжный «фокке-вульф» — «ворота»; наконец и «мессершмитт» тоже начал бомбить. В Бору «костыль», сбросив мину, оторвал крыльцо у церкви. Иногда, для устрашения, они сбрасывают простой рельс—он зверски воет.
У капитана Здюмаева самый наипростецкий вид из всех нас. Наша хозяйка, увидев его в первый раз, сразу же позвала:
— Иди сюда, подержи корову: сладу нет, не дается доить, должно, сиськи потрескались.
У коровы болит вымя — она не стоит спокойно. А тут еще новый человек — Здюмаев. Хозяйка, ни слова не говоря, сняла с него пилотку и повязала ему голову своим платком. Здюмаев покорно держал корову за рога. Чай мы пили с молоком.
Здюмаев сказал мне, что в 364-й дивизии во время лекции Коблика над головами слушателей начали пролетать немецкие мины и что Коблик продолжал как ни в чем не бывало читать лекцию.
Я не стал разочаровывать Здюмаева, но убежден, что Коблик, увлекшись своей лекцией, просто не понимал, что происходит.
Мы часто говорим с Кобликом о том,