Коблик сказал:
— Человечество было бы бесконечно благодарно тому писателю, который после войны подарил бы миру веселую, смешную книгу.
26 июня.
Вернулся Саша Королев из 44-й бригады. ^Рассказал о Феде Чистякове. Когда Федя доложил комбату Славнову, что он из утильсырья собрал пулемет, комбат очень обрадовался:
— Молодец, Федя, вовремя испек пулемет. У нас не хватает оружия. Завтра отправим пулемет в Астрилово. Там весь гарнизон—двадцать один человек — при одном ручном пулемете. Молодец, доложу командиру бригады.
— Товарищ комбат,— попросил Федя,— отпустите меня на передовую. Пулемет в Астрилово, и я — в Астрилово. Вы же знаете, у меня отец оружейник и мать оружейница. Мне неприлично быть поваром.
— Хорошо,— сказал Славнов,— поваром больше не будешь. Говоришь, отец — оружейник и мать — оружейница. Так тому и быть, станешь и ты оружейником. У нас плохо с оружием. Пойдешь в оружейную мастерскую. Если из навоза сумел родить пулемет — стыдно зарывать свой талант в землю.
У Феди на глазах выступили слезы. Он попробовал возвысить голос:
— Это несправедливо, товарищ комбат. Куда пулемет, туда и я. Мое место на передке!
— Слушай, друг,— сказал Славнов, сильно покраснев.— Если ты еще хоть раз попросишься на передовую — заработаешь взыскание!
Саша Королев был при этой сцене. Когда Федя ушел, он стал просить за него комбата. Славнов сказал:
— Как можно посылать вперед такую горячую голову? Он в первый же день попадет под дурную пулю. Я уже не одного такого мальчика похоронил. Почему-то все думают, что Славнов слепой, будто я не знаю, какие у Феди золотые руки. Нам не хватает оружия и слесарей не хватает. Поработает в мастерской недели две-три, а потом, чтоб не скучал, я его возьму к себе в связные — вместе будем ползать по передовой. Если немец будет вести себя тихо—пошлем Федю на краткосрочные курсы младших лейтенантов. У него голова без мусора — сразу схватит зту науку. А под пулю так сразу, СДУРУ я его не отдам, и не просите. Вы лучше скажите, почему ваш писатель не приходит к нам в батальон? Есть о чем поговорить — расскажу о боях под Москвой.
Юнкера немецкой офицерской школы пошли в атаку против 1216-го полка 364-й дивизии. Бойцы уничтожили их штыками.
Один из них погрузил во врага штык до отказа, стряхнул немца. Бежит дальше. В этот момент из кармана выпал завернутый в обрывок газеты хлеб. Боец подобрал хлеб с земли и только после этого побежал со штыком наперевес. Заколол еще одного немца.
1 июля.
Опять дождь! Дороги вышли из строя, в низинах на них всплыли доски, бревна, хворост. Старики, как им и полагается, конечно, «не запомнят» такого мочливого, многоводного лета. Лет тридцать тому назад, говорят, было что-то похожее. В соседней с Грехневкой деревне от избы к избе ездят на лодке. В ста пятидесяти метрах от деревни в болото провалилась и утонула женщина — ее до сих пор не нашли.
Июль.
Опять начались свирепые бомбежки. У нас зудят в ознобе стекла: где-то недалеко сбрасывают крупные.
Отделение зашевелилось. Вырытые нами щели давно уже доверху полны водой. Ничего неожиданного в этом нет: надо было заглянуть в любой колодец — до воды можно достать рукой, и тогда не пришлось бы заставлять саперов заниматься бессмысленной работой.
Губер серьезно обеспокоен: где нам укрываться при бомбежках?
Вернулся из командировки Коблик. Просит извинить его — потерял мою плащ-палатку. Свою, выданную ему в АХО, он уже давно потерял.
У Коблика распухли обе руки. Показывая их мне, он спросил:
— Товарищ Ковалевский, вы — кудесник, научите, что мне делать с руками?
Выясняется, что они распухли от ожогов крапивы. Во время вчерашних бомбежек Коблик прятался где-то в канаве. Я убежден, что там и осталась лежать моя плащ-палатка.
3 июля.
Мне надо к Поростаеву. Необходим дополнительный материал для истории. Его штаб сейчас в Кузьмине — это тридцать пять километров от нас. Дороги размыты, и кроме как пешком добраться до Кузьмина нельзя. В пути все те же картины: тягачи тянут на тросах грузовые машины,— перед колесами образуется волна глинистой, вязкой грязи. Телегу с двумя ранеными рывками, с невероятным трудом выхватывает из грязи тройка(!) дымящихся от пота лошадей. Так рывками и пробиваются к госпиталю, останавливаясь через каждые пять-шесть шагов. Когда же они там будут? Поистине крестный путь для раненых бойцов!
4 июля. Кузьмино.
К Поростаеву пришел ночью. Он еще не спал — встретил очень радушно. Давно не был я в такой обстановке: большой дом типа подмосковных зимних дач; электричество от движка; на постелях — белье; большой диван; на столах вместо скатерти чистые простыни и аккуратные стопки бумаг, книги, блокноты. Первый раз за полгода я спал на простыне.
Утром Поростаев завел патефон. Пришел комиссар корпуса и под перезвон колоколов слащавенького вальса сказал генералу: «Умер мой водитель». Это вчерашняя бомбежка.
Не дают нам беседовать с генералом — то и дело приходит кто-нибудь по вызову или же нас прерывает звонок телефона.
— Поживите у меня подольше,— сказал Поростаев.— Долго нам с вами разговаривать все равно никогда не дадут— будем ловить момент. Поживите у меня подольше.
Перед обедом я гулял по небольшому кряжику вдоль За-робской Робьи. У самой воды сквозь густые кусты ивняка прорастают, пробиваются к свету пахучие метелки таволги, ее запах напоминает капли датского короля—лекарство, которое было в большом ходу до революции.
Чудесная погода. Она нравится и фрицам — летают. Здесь, в Кузьмине, уже несколько раз сегодня «благовестили» в колокол. Все наши дороги великолепно просматриваются с воздуха: во многих местах на них настланы березовые бревна, бросающиеся в глаза своей белизной. Если вместо берез кладут ели, все равно через несколько дней колеса и противо-буксовочные цепи сдирают с них кору, и дорога становится такой же заметной, как березовая.
Опять колокол — сигнал воздушной тревоги.
Что это—легкомыслие, притупленность восприятий или смелость? Когда летят немецкие самолеты и даже когда идет бомбежка, у меня возникает чувство, как будто это не имеет ко мне никакого отношения, и не хочется прятаться, а наоборот— я хочу все видеть и слышать, зрение и слух становятся острее.
В крайнем случае я, конечно, принимаю простейшие меры самозащиты, но другие ведут себя «активнее», чем я. Помню, как в Малых Горбах какой-то