Гулин так хорошо рассказывал о своем взводе бронемашин, что мне захотелось обязательно побывать у него.
Начпоарма Куницын охотно подписал командировку. Он улыбался, довольный тем, что я так увлечен сбором материала.
— Только не забывайте о докладах,— сказал он.— Ведь вы не были в сорок седьмой бригаде? Сделайте, пожалуйста, два-три доклада, — как раз вчера в бригаду пришло пополнение.
На полпути, в Речицах, я заночевал.
Я спал на чердаке сарайчика, занятого караульной командой. В сарае дежурные жгли костер, спасаясь от комаров. Ночь стояла тихая, и весь дым, как над жертвенником, поднимался вверх. А жертвой был я: на мне все прокоптилось, и я то и дело просыпался от удушливого кашля.
После четырех утра я уже не смог сомкнуть глаз и отправился в путь.
Не дорога, а неверная, обманчивая жижа — болото, болото, болото! Моросил мелкий дождь, а комары все-таки не унимались.
Тотчас же за Речицами, уже в двухстах метрах, я набрал в оба сапога густого торфяного настоя, хлебнув через края голенищ. И тут же начал терять уверенность, что иду по верной дороге. На всякий случай я поставил на боевой взвод трофейный автомат,— я почти всегда беру его с собой, если иду в командировку. Этот автомат подарили Коблику, но автомат начал у него уже ржаветь, и он отдал его мне.
Карты у меня не было, точного представления о рубеже я не имел, но был уверен, что если я собьюсь с дороги — обязательно наткнусь на наши патрули.
Сосновка, куда я шел, расположена в восьмистах метрах от Залучья, а Залучье — это уже Демянский котел, оно в руках немцев. Рубеж проходит между Сосновкой и За-лучьем.
До сих пор не могу понять — почему меня не уложили на открытой поляне немцы, почему не задержал никто из наших? Уже взошло солнце. Поднимавшийся над поляною туман был прозрачен, как жиденькое молочко,— он не мог меня скрывать.
Оказалось, что старенький деревенский проселок поворачивает к Сосновке около самого Залучья, на виду у немцев, и приводит в Сосновку совсем не с той стороны, с какой я думал.
Гулин удивился, что я пришел один, и спросил, какой дорогой я прошел. Я показал рукой. Он засмеялся.
— Как же вы прошли по этой поляне, если у них сидит наблюдатель? Даже отсюда видать — смотрите на чердак.
В самом деле, сквозь ветки орешника, под которым мы сейчас стояли, совершенно ясно была видна голова немца на фоне черного слухового окна. Издали немец казался большеголовым, на нем была каска, покрытая зеленой маскировочной сеткой.
Я не стал спорить с Гулиным. Зачем доказывать, что я свалял дурака? Или немецкий наблюдатель спал, когда я шел по поляне, или у них как раз менялись посты.
Даю клятву самому себе и моему сыну: ничего подобного больше со мной не повторится!
Мы с Гулиным просидели в бронемашине больше часа, я исписал немало страниц в своей тетрадочке.
Первое ощущение, когда я забрался под броню, была слепота, а на ходу, при работе мотора на полную мощность, очевидно, была бы и глухота. Сидишь в бронемашине, как замурованный,— очень плохо видно через смотровую щель.
— Какие вы хотели бы внести изменения в конструкцию машины? — спросил я Гулина, словно был представитель от завода и мог что-то сделать.
— «Лучше видимость! Ну и потолще броню, особенно с боков.
Все у нас с Гулиным шло хорошо. Я узнал о технике вождения бронемашин и о ведении огня. Но вот Гулину захотелось блеснуть еще одной изящной новеллой, и он сразу же все разрушил. Однажды, видите ли, ему нужна была фотокарточка для партбилета. Фотограф навел на него аппарат, Гулин снял пилотку и начал поправлять прическу,— он хотел, чтобы «карточка получилась красивая». В этот момент выстрелил немецкий снайпер. Пуля сдернула на голове у Гулина только кожу и сделала замечательный пробор.
После этого рассказа Гулина мне вдруг стало душно в бронемашине и нестерпимо стыдно. Неужели у меня на лбу написано, что я дурак и меня можно так легко водить за нос? Ведь не расскажи мне Гулин, как он взял в плен немца с помощью бронемашины, я даже и не пошел бы в эту бригаду...
Начальник Политотдела Лукин расхохотался, когда узнал, чем я так расстроен.
— Вы думаете, первый попались на эту удочку? —сказал он.— Вы еще дешево отделались. Корреспондент «Известий» слушал его и записывал три дня подряд. А когда узнал, с кем имеет дело, чуть не застрелил Гулина, а потом оба напились и всю ночь напролет у них в землянке шла цыганская пляска.
— Как же можно доверять такому командиру бронемашину? — спросил я.
— Это вы зря! — сказал Лукин.— Машины у него в образцовом порядке. Гулин, между прочим, обожает дисциплину: экипажи работают у него отлично. Вообще это боевой и очень храбрый парень. Но странный человек: вот он набрешет вам сорок бочек арестантов, а ведь он на самом деле совершал подвиги! Об этом молчит. Вы спросите его, за что он представлен к ордену. Спросите, как он спас командира бригады.
Нет, интерес к Гулину у меня не пропал. Я решил во что бы то ни стало подобрать к нему ключи. Разве это неинтересно— вникнуть в механизм его вранья и докопаться до самого донышка.
Однако я уже нигде не мог найти Гулина. Он избегал меня. Дело в том, что он попался на глаза Лукину прежде, чем я пошел его искать. Не знаю, что внушал ему Лукин, но для меня этот человек уже потерян.
10 июня. Деревня Шутовка.
Вовремя я вернулся к себе в отделение. Штаб меняет дислокацию. Отходим.
Мы покинули Коломну на заре. В пути то и дело обгоняли обозы и пешеходов с узлами. Тащат на поводу коров и коз; кое-кто гонит поросят. Какая-то бабушка приладила себе за спину, как рюкзак, самовар. В одной руке у нее посошок, другой держит за лапку внучку.
Наши отходящие части дотла выжигают деревни. Раз уж приходится отойти, то не оставим немцам ни одной соломинки.
Мы отходим на правый берег Ловати. Здесь и пройдет оборона: уже роют блиндажи, дзоты.
Мы отходим, потому что надо сократить коммуникации по тяжелым болотным дорогам, быть ближе к базам снабжения. Нельзя, чтобы малейший дождь сказывался на