я проснусь, и тогда уже вступит в права моя многолетняя бессонница, такая закоренелая, что хочется сказать: многовековая.
Моя бессонница — это обычное среди нервных людей неумение выключить сознание: бессонница как продолжение дневной работы, но уже ночью и в уме (без бумаги и пера) и в лежачем положении.
Устал. Запускаю свои записи, отстаю, не успеваю. Не хватает «физической силы ума».
Изнашивается нервная ткань, а ведь это, кажется, единственное, что в человеке не восстанавливается: срастаются кости, приживается новая (даже чужая) кожа, можно пересадить радужную оболочку глаза, снова развить ослабевшую мускулатуру, но клетки нервной ткани, если она изношена, потрепана, восстановить или омолодить нельзя. Это первое, что начинает стареть в человеке и умирать.
Когда здесь, на войне, люди думают о своих близких, они вспоминают хорошо знакомую им обстановку и те взаимоотношения с окружавшими их людьми и со своими родными, которые сложились уже давно, и, вспоминая, они думают, что вернутся после войны именно в тот мир, который они оставили, уходя на войну, за своею спиною. Нет, никогда, никогда этого не будет! Мы не вернемся такими, какими ушли, и не найдем того, что мы оставили. Все будет по-другому!
Саша Королев становится со мной все откровеннее. Мы уже на «ты». Сегодня он спросил меня:
— Ты любишь блины?
— Люблю.
— Ну, раз ты такой лакомка, сходи к лыжникам в сорок четвертую бригаду. В батальоне Славнова стряпухой работает слесарь из Ленинграда. Любопытный паренек, знаменит в батальоне: может спечь блины на саперной лопатке. В какие бы переделки ни попадали лыжники, всюду найдет и накормит. Маленький, как воробышек, всюду пролезет. И между прочим, сбил из пулемета немецкий самолет. А раз пробился через немцев к своим лыжникам с автоматом,— принес на горбе термос. Отвинтили крышку — пар как из паровоза,— всех накормил горячими щами. Нет, кроме шуток, Вячеслав, побывай у лыжников. Они тоже просятся в историю: сражались под Москвой. Этот мальчик проклинает поварешку — просил меня замолвить слово перед комбатом, помог бы попасть на передовую. А комбат — ни в какую: «Не пущу! Такой повар дороже пулеметчика!»
б июня.
Куницын вызвал всех политработников к себе и прочитал приказ Военного Совета: выселить из прифронтовой полосы поголовно всех жителей. Причины: 1) избежать напрасных жертв, 2) легче будет бороться со шпионажем и предательством.
Допускаю, что на нашем участке ожидаются чрезвычайные события.
Второй день у нас в Коломне над Ловатью идет смотр армейской художественной самодеятельности. Надо отобрать самых достойных: лучшие из лучших поедут на смотр фронтовой самодеятельности. Коблика и меня включили в жюри. Сначала у нас возникла мысль: а не стыдно ли заниматься этим на войне? Ложное чувство,— вскоре оно испарилось без следа, словно его сдунуло ветром.
В этих песнях и плясках, в остроумных издевках над фашистами есть что-то неповторимо своеобразное, возможное только здесь, около передовой, когда идет Отечественная война!
Бойцы, медсестры поют, играют, пляшут, тоскуют о любимых, о тех, кто далеко, вспоминают убитых, проклинают врага, клянутся отомстить, верят в победу и опять тоскуют о любимых и верят в радостную встречу.
Что-то щемит душу. Радостно, горько и больно. Некоторые песни трогают до слез. Два номера не состоялись, потому что накануне были убиты их исполнители. Хор разведчиков поет о своем погибшем товарище-баянисте. Баянист теперь новый, но играет он на том самом баяне, на планках которого погибший разведчик выцарапывал счет захваченных им языков.
Здорово нас взбудоражила цыганская пляска. Ее исполняли в ярких, пестрых костюмах молодюсенькие санитарки, почти девчонки, и такие же парни — бойцы, а среди них — их главный заводила командир взвода бронемашин младший лейтенант Гулин. Все комично загримированы под цыган. Конечно, здесь был и бубен, и гитара, и баян, и кастаньетное щелканье деревянными ложками. Смехотворная, заразительно веселая смесь бесшабашной, дикой удали с едким окари-катуриванием, пародией.
Гулин — талантливый режиссер. Разыграл он, каналья, и меня,— да еще как! Но об этом после.
Перед самой войной Гулин кончил танковое училище, но на фронт он попал как командир противотанковой пушки: по его словам, не хватило танков. Он все время тосковал по могучей машине.
Однажды Гулин явился к военкому бригады и сказал, что в лесу под Торопцом своими глазами видел подбитые немецкие танки и бронемашины. Командир дивизии послал на разведку воентехника. Тот доложил, что танки годятся только на утиль, а две бронемашины отремонтировать можно. Так Гулин оказался командиром взвода бронемашин— на каждой машине у него восемь человек экипажа.
Подбирал людей Гулин придирчиво — искал себе соратников с огоньком. Однажды он стал свидетелем спора: два бойца ругались из-за дележки мяса. Проезжавший мимо них ездовой-татарин горестно покачал головой и пристыдил:
— Ай-я-яй! Завтра тебя убьет, сегодня меня убьет, а ты, умный, дересся за кусочка мяса? Ай-я-йяй, какой ты умный! На, возьми мое мясо!
Гулину татарин сразу понравился. Он расспросил о нем у начхоза. Оказалось, ездовой томится от безделья, все время просится на передний край. Гулин предложил татарину:
— Хочешь ко мне на бронемашину?
Татарин едва не заплакал от радости. Гулин спросил его:
— А почему тебе так хочется? Жить надоело или хочешь получить орден?
— Зачем надоело жить? Кому надоело жить? Разве можно надоело жить? В тылу надоело. Война нету, ничего нету — сидим с лошадим и кушаем травку!
Из татарина получился прекрасный подносчик снарядов, скоро он сможет заменить и наводчика.
Однажды, узнав, что нужен язык, Гулин попросил пустить его. Он захватил с собой дымовую шашку и вырвался на бронемашине к переднему краю. До немецкого дзота оставалось метров сто, семьдесят. Его обстреляли немцы. Гулин поджег шашку, сунув ее под мотор, и симулировал пожар бронемашины. Приоткрыв люк, он начал хлопать кожаной курткой по мотору, делая вид, что пытается погасить пожар. Немцы поверили и прекратили обстрел. Гулин приказал одному из членов экипажа убежать из бронемашины. Тот повиновался: спрыгнул на землю, упал и пополз.
Немцы подумали, что только этот человек и спасся — остальные сгорели в машине. Они попробовали осторожно к ней подползти. Гулин подпустил их вплотную. Когда они поднялись во весь рост, Гулин приказал стрелять по ногам. Немцы разбежались, но один из них упал. По команде Гулина дверца отворилась, выскочил татарин, сгреб раненого немца и втащил его в бронемашину. Язык был захвачен прежде, чем немцы опомнились и возобновили обстрел.