Отход явно улучшит положение Ударной армии: наладим снабжение, связь с левым соседом станет прочнее, и мы наконец получим возможность глубокого эшелонирования с выводом части сил в резерв.
Наша база — Осташков. Холм опять в руках немцев. Мы отходим ближе к Осташкову. От Осташкова до Марева будет проложена узкоколейка.
Армия переходит к обороне. Перед линией обороны, на левом берегу Ловати, создается предполье, задача которого — изматывать немцев. Мосты уничтожаются, настил на дорогах саперы сносят в кучи и сжигают. Ставят минные поля, «сюрпризы», оставляют ложные надписи: «Мины». Иногда, чтобы спутать картину, под этими надписями ставят мины.
Отход проходит успешно. Удалось сбить немцев с толку: днем пополнение шло на виду у немцев к передовой, а ночью основные силы переправлялись на правый берег.
Увидев пылающие деревни, немцы поняли, что их обманули, но было уже поздно. Они кинулись за нами и начали подрываться на минах и гибнуть под огнем заградительных отрядов, которые засели в засадах. Теперь они идут следом за нами еле-еле, а кое-где и вовсе остановились.
Часть населения не хочет уходить. Трагедия. Куда идти? Что можно захватить с собою по таким безнадежным дорогам? Как бросить огород, где в борозду заложена последняя картошка? Куда девать домашний скарб? А на полях — прекрасные всходы — озимые и яровые.
Кое-что из домашнего скарба зарыли в землю, а многое бросили просто в избах — надеются, что скоро вернутся. Некоторых выручает «беда» —повозка на двух колесах.
Тюленев, инструктор восьмого отделения (по работе с местными жителями и партизанами), рассказал такой случай.
Деревню вот-вот зажгут. Вдруг появляется мальчик лет четырнадцати с двумя маленькими сестренками и с братишкой:
— Дяденька, как бы мне уехать?
— Где же ты был раньше? Все уехали — теперь не на чем.
— Я маму только что закопал, она болела — умерла. Помогите нам уехать. Я не хочу к немцам!
— Как же ты с маленькими уедешь — лошадей нет.
— «Лошади-то есть, лошадей много.
— Где?
— В болоте.
В лесу, в болоте оказалось несколько десятков коров, коз. лошадей. Тюленев нашел повозку, запряг в нее лошадь, привязал сзади козу и все это отдал сироте с его сестрами и братишкой. Мальчик стегнул по лошади и поехал прочь, изувеченный горем и ошеломленный удачей.
Тюленев со своими помощниками выгнал стадо из села и сдал его в Коломне в АХО.
Двух увязших в болоте коров пристрелил, указал это место одной из рот, и бойцы забрали мясо. Сам Тюленев застрелил курицу, кем-то забытую во дворе, и зажарил ее в пустой избе.
Во многих подразделениях появились коровы и козы — бойцы пьют молоко. Это тоже скот из леса, спрятанный оставшимися.
Рубельников тоже был в числе тех, кому приказано следить за тем, чтобы ничего не попало в руки немцев. Около Редьи он услыхал мычание коровы из-под земли. Оказалось, что целая семья вместе с коровою спряталась в старом блиндаже, вырытом в откосе высокого берега. Соседи по их просьбе, перед тем как уйти, засыпали снаружи вход в блиндаж, оставили только небольшую дыру для воздуха.
Рубельников приказал саперам откопать вход.
15 июня. Шутовка.
Я потерял несколько листков, где у меня были записаны солдатские словечки, которых нигде больше не услышишь. Жаль. Из этого закрома можно было бы брать, когда надо, отдельные зернышки и для рассказов и для повести.
Теперь буду умнее — все, что относится к языку, к живой речи, буду записывать в эту же тетрадь — авось не пропадет.
Язык:
«Пей горчее, ешь солонее—умрешь, не сгниешь!»
Двое получают в АХО обмундирование:
— Велика гимнастерка!
— Ничего — после первого дождя сядет.
— Попадешь под свинцовый дождь — и вовсе может лечь!
Вернулись из немецкого тыла наши разведчики. Они принесли горькие вести: на пепелище сожженных деревень немцы уже расстреляли несколько местных жителей, из тех, что попрятались в лесах и болотах, чтобы остаться у немцев.
Ходил в лыжный батальон 44-й бригады. Лежневка изматывает, когда дело идет о двух-трех десятках километрах пути. Бревна пружинят под ногами, и кажется, что тебя кто-то торопит, грубо толкает снизу в пятки. Не совсем удачно ходил: не смог пополнить материал о битве под Москвой. Блинов тоже не ел — в батальоне вышла вся мука, хрустят сухарями.
Попытался помочь повару, о котором мне рассказывал Саша Королев. Тоже неудачно. Желая блеснуть своею осведомленностью перед инструктором Политотдела бригады политруком Царевым, я заговорил о блинах и о лопатке. Потом прямо спросил Царева: почему бы не отпустить Чистякова вперед, а поварешку передать какому-нибудь старику? Царев ответил мне фразой комбата, ее я уже слышал от Саши Королева: «Такой повар дороже пулеметчика».
Встретился я, конечно, и с самим поваром. Неужели он убивал немцев? Похож на голубиного птенца — только что не воркует: тихий, почти нежный; цвет лица вполне подходил бы для девушки, но на лбу вьется штопором непокорный чубчик и по-озорному торчат белокурые вихорчики на висках. Задорно вздернут небольшой нос. Про таких ребят обычно говорят: курносый. В лыжбате все зовут его просто Федей. Иногда для солидности он берет в рот папиросу, но курить не умеет: попыхивает без затяжки, отгоняет комаров. Со сверстниками он, должно быть, смешливый, юркий, озорной.
— Где вы учились поварскому искусству? — спросил я его.
Федя рассмеялся.
— У матери. У нас в Сестрорецке большая семья. Отец все время на заводе — он оружейник. Мать — фрезеровщица на том же заводе. Кроме меня еще пять ртов — пять сестренок. Кому-то надо было готовить обед. Я с малых лет помогал матери стряпать. Мне бы молчать об этом, да не хватило совести: жаль стало товарищей. Под Москвой наш повар наступил на мину,— весь батальон лег спать голодный. Утром я не стерпел, стал к котлу. Я думал, день, от силы два пошурую черпаком. А видите, что получилось? Понравилась моя стряпня, а готовить чтобы тяп-ляп — совесть не позволяет. Но теперь — амба! Лучше пойду в штрафную роту — там сразу пошлют на передок.
Попросил он и меня замолвить перед комбатом словечко, сказал: