27 мая.
Кричит под сараем петух. Три часа ночи. Рубельников будит меня (я и так не спал) и сдает дежурство. Теперь моя очередь.
Обуваюсь (спим мы в одежде), перекладываю из кобуры в карман маленький бельгийский браунинг № 2 и выхожу на крыльцо.
Моросит дождик, а жаворонки поют себе, поют в утренних дымящихся сумерках, и соловьи поют, точно у них у всех есть плащ-палатки. Еще темновато, но все-таки заметно, что деревья продолжали трудиться и ночью: в теплой ночной тишине на их ветвях еще больше распустились листья. Повсюду влажный шепот дождя, тихое бормотание водяных струек: капает с крыш, капает с каждого листика, стебли молодой травы тянут взасос, пьют влагу. Все разбухает, распускается в такой теплыни, поднимается, как на дрожжах, пузырится, бродит, разрывает материнское зерно, прет из земли, жаждет света. А жаворонки поют, славят жизнь, и соловьи стонут от наслаждения, захлебываются от нестерпимого желания рассказать о своем великом счастье.
Делаю несколько упражнений, открывается глубокое дыхание, и сердце начинает работать в одном ритме с окружающей меня природой. Надо что-то делать, нельзя, чтобы переполняющая душу полнота рассосалась в бездумии, в ленивом ожидании чего-то значительного, что должно произойти само по себе.
Становится светло, уже отчетливее краснеет «мексиканский» обрыв на другом берегу Ловати. Но в небе еще темно. Все спят. Поджигаю фитиль в медной гильзе из-под снаряда и принимаюсь за свои дела.
Вчера было много смеха. Коблик подшивал белый воротничок к летней гимнастерке. С первого захода он наглухо зашил крючки, так что ворот нельзя было застегнуть. Распорол. После второго захода обнаружилось, что с одного края подворотничок торчит на два пальца больше, чем надо. Пришлось пороть второй раз. Потом Коблик и вовсе проткнул иглой палец и подкрасил своей кровью злополучный подворотничок. Хорошо, что у меня оказался запасной. Я тоже не большой мастер в таком рукоделии, но, конечно, сам справляюсь с этим делом, сумел пришить и Коблику.
Смеяться было приятно, потому что Коблик хохотал вместе с нами.
С приездом Коблика из командировки на столе, на подоконниках, на комоде, даже на полу валяются газеты и брошюры. Этот рассеянный человек постоянно все забывает, но первую страницу книги Спинозы «Этика» знает наизусть. Лекции по международным вопросам с кучей цитат и цифр он читает, не заглядывая в свою тетрадку.
Прошу эту тетрадь срочно передать в Политотдел армии, с тем чтобы она была отослана моей семье.
В. Ковалевский
28 мая.
Тяжелый наш фронт: конец мая, а дороги все еще не дают наладить снабжение. На аэродромах тоже ни посадка невозможна, ни взлет. Опять серьезные перебои с питанием. Писем не получаем. Самолеты сбрасывают только газеты и сухари.
Неожиданно я узнал, что снайпер Бурилин, который истребил несколько десятков фашистов, работал поваром у Алексея Максимовича Горького. Тотчас же я взял командировку от Политотдела армии и пошел на передний край.
Там я узнал, что накануне Бурилин был тяжело ранен. Оставалась надежда догнать его в эвакогоспитале.
Я сверился с картой: до деревни Лобыни, где расположен госпиталь, надо одолеть еще двадцать два километра. Все бы ничего, если бы не ужасающие весенние дороги под Старой Руссой.
Неожиданно на пути попался глубокий овраг — заповедник соловьев и черемухи, которую некому дарить, некому ломать и некому ею любоваться. Соловьи одурели, опьянели от черемуховой горьковато-терпкой духоты. Так давайте ж хоть я выпью за всех до дна этот глубокий, как чаша, овраг с черемуховым отваром и соловьиной приправой.
Пять часов утра. Пасмурно, но необыкновенно красиво. Я сижу на седом валуне под сосною, ствол у которой прихотливо закручен — как рыжий канат. Хороши валуны: своими узорами из пятен лишайников — ржавых, белесо-зеленых и черных — они напоминают картины Рериха с древнеславянскими мотивами. В овраге глухо,— точно боится, как бы его не услышали немцы, бормочет ручей.
Серое небо. Но склоны берегов ярко-зеленые. В овраге зелень тоже еще не очерствела, не слилась в общий зеленый покров.
Будь вы прокляты,— до чего же вы хороши, соловьи!
Встал, сделал несколько шагов и тут же споткнулся своими задрызганными сапожищами о гнезда фиалок.
Как я благодарен природе за эти минутные антракты на войне! Не знаю, как для других, а для меня это—лекарство.
Так легче сохранить в себе художника, быть верным своим заветам в ощущении природы и всего мироздания.
Удачная встреча: в лесной деревушке Кошели познакомился с главным хирургом нашей армии Дзюбарским. Он обследует госпитали — тоже пешим порядком. Его «козлик» застрял, заплыл грязью чуть ли не до самых фар.
Я рассказал, зачем иду в госпиталь, как важно для меня во что бы то ни стало застать там снайпера. Ведь каждая черточка из жизни великого Горького драгоценна. Может быть, этот человек расскажет о Горьком что-нибудь никому еще совершенно не известное.
Из Кошелей в Лобыни мы отправились с Дзюбарским вместе. Нас сопровождает боец лет тридцати семи, очень изможденный и бледный,— наверно, из команды выздоравливающих.
Особенно бледным он кажется рядом с хирургом: лицо
у Дзюбарского густо-красное, словно раззуженное ветром; нижняя челюсть одутловатая, а губы так сложены, что кажется, будто Дзюбарский набрал в рот воды и сейчас на тебя брызнет.
Попался нам ручеек, а над ним на ветке молодого дуба сидел соловей, видный нам, можно сказать, весь насквозь, и самозабвенно пел.
Мы прыгаем по камням, переходим ручей. Соловей над самой головой. Можно протянуть руку и взять его в горсть со всеми его «кукушкиными дудками», «оттолчкой» и «раскатами». Глазки закрыты, мелко дрожат оттопыренные на горлышке перышки, словно на них кто-то дует.
Может быть, солист не слышит наших шагов из-за бормотания ручья? Впечатление такое, что он совершенно не боится нас.
Довольно долго мы шли мелколесьем, но вот взобрались на высокий берег, и перед нами распахнулся широкий плес Ловати. Я вспомнил, что именно здесь, мимо этих берегов, некогда проплывали «из варяг в греки» торговые суда наших предков — славян.
— Какая все-таки тут прекрасная природа! — сказал я.
Дзюбарский промолчал, а связной сказал:
— Какая же здесь может быть природа? Грязь и вода. Воды много, а жратвы не хватает,— какая же это природа? Сухари и те получаем с воздуха, как манну небесную.
— Нет крови для переливания,— сказал Дзюбарский.— В Валдае, на станции, пропадает донорская кровь, а