15 мая. Козлова.
Сегодня наконец выдали противогазы всем агитаторам. Я тоже получил.
Разведка донесла, что на станции Дно немцы накапливают отравляющие вещества. В Крыму, говорят, был уже один случай—немцы применили мины с ядовитым газом.
Недавно выступил Черчилль. Он сказал, что Англия немедленно ответит химической войной, если Гитлер пустит в ход газы против России.
Сегодня всех нас вызвали на газовую тренировку. Каждый должен был посидеть в наглухо закрытой бане, наполненной газом. Чтобы все поняли, как это опасно, химик-инструктор на глазах у всех запер в бане кошку. Прильнув к оконцу, мы увидели, что через минуту кошка уже валялась на полу бездыханная.
Я не подвергся газовому испытанию — химик обнаружил дефект в моем противогазе. К тому же № 3 велик для меня, пропускает возле висков воздух. Надо надеяться, что если Гитлер решил применить отравляющие вещества, то он все-таки подождет, пока мне выдадут противогаз № 2, который будет впору.
16 мая. Козлова.
Разведка донесла, что «группа Зейдлица» соединилась с передовыми частями своей 16-й армии.
Что ж, и все-таки мы можем гордиться. Сколько понадобилось для этого немцам времени и во что это им обошлось! На ничтожном по размерам участке враг бросил против нас 34 тысячи пехоты, 60 танков и, делая до тысячи самолето-вылетов в день, подвергал при этом бомбежке отрезок рубежа всего в каких-нибудь пять-шесть километров. А чем могла ответить наша авиация? Сорок восемь самолето-вылетов против тысячи! Так и надо сказать: почти при полном отсутствии авиации с нашей стороны. К этому надо добавить грязь, бездорожье и отсюда все остальное: недоедание, а подчас и голод, нехватку боеприпасов, бензиновый голод. Я еще не упомянул, что из числа окруженных в котле 90 тысяч солдат тоже ведь несколько дивизий непрерывно участвовали в этом побоище.
17 мая. Коломна.
Внезапно все отделения штаба, весь штаб погрузился на колеса — и вот мы уже в Коломне.
Утро. Солнце по ту сторону Ловати — и стрежень реки переливается жидким стеклом и серебром. А на этом берегу тоже светят сотни крошечных солнышек: это пробилась по глинистым откосам мать-и-мачеха, растопырив во все стороны золотые реснички своих лучей.
Тихая утренняя река. В зарослях цветущей лозы, покрытой желтым цыплячьим пухом, влажно, сочно чмокают, щелкают, бьют трелями и дают «кукушкину дудку» соловьи. Как голая стена, высоко поднимается обрыв противоположного берега, охристо-красный, какого-то мексиканского, неправдоподобного цвета.
Изба, где мы поселились, просторная, чистая. В углах обломки позолоченного, резного иконостаса: кисти винограда, корона, стилизованные листья, тут же иконы, писанные на холсте и, очевидно, содранные с «царских врат»; много фарфоровых разборных частей от подсвечников... Все это стащено из деревянной церквушки,— она стоит на берегу с разбитыми стеклами и сорванными дверями.
Рядом с остатками церковного благолепия в избе висят не
цветастые плакатики фашистов, бессмысленно засунутые сразу по три, по четыре в одну и ту же рамку, под одно стекло. С приторной, умилительной слащавостью плакатики пропагандируют «прекрасную» жизнь германского рабочего, то, что «дал» ему фашизм: детский сад, мать и цветущее дитя, спортивные игры на заводской площадке, озелененные цеха заводов.
Один из таких плакатиков я вытащил из-под стекла. На обороте — злобная агитация против советского строя, подтасовка фактов, ложь.
В домике — ветхий, щелястый пол. Доски шевелятся под ногами, как клавиши, а в щелях зелеными фитильками прорастают зерна ржи.
Все жители выселены из Коломны. Но наш хозяин-рыбак не выдержал и пробрался к нам откуда-то из лесной землянки. Он похож на апостола Луку, который убежал со стены здешней церкви, но только апостола загулявшего, краснолицего, спившегося. У него растрепанная* борода, точно в лицо ему все время дует сильный ветер, остро торчащие вперед, как бы обкусанные усы, неспокойный взгляд темных глаз с красноватыми веками. Походка легкая, держится очень прямо, по-молодому; брюки со штанинами тонкою трубочкой сидят на нем, как на подростке. Босой, ноги белые, может быть оттого, что подолгу стоит по колено в воде.
Его спросили, как вели себя фашисты, он не пошел на откровенность, отделался фразой:
— Гораздо латышат — ничего не поймешь, о чем разговаривают.
Чтобы расшевелить рыбака, я достал пластинку и завел патефон. Занялся я этим первый раз в жизни,— никогда не пробовал. От боязни что-нибудь повредить у меня даже руки дрожали. Попалась песенка «Андрюша».
Хозяин глубоко вздохнул:
— Эх, Андрюша, Андрюша!
— Что вздыхаете? — спросил я.
— Сына вспомнил. Погиб под Ленинградом...
— Его звали Андрюша?
— Василий Андреев. Он последнее время работал киномехаником, по всему району нашему ездил.
— Хорошая работа?
— Неужели нет? Без поллитровки никогда не возвращался. Приедет и — отцу!
— А отец не откажется?
— Никогда! Я ее уважаю — истребляю на корню.
— А не вредно пить?
— Для меня—нет. Вино от бога. Когда было много вина, жизнь была проще: становишься умнее, и жена не брюзжит.
— Почему?
— Боится! До Старой Руссы — рукой подать, а в Руссе все было приспособлено для развития алкоголизма.
Он вдруг радостно озарился, прямо-таки просиял:
— Сегодня не жалуюсь — пожил! Дал бойцам большую рыбину — они мне кружку преподнесли. Прокатился как Христос на таратайке — сразу на душе захорошело!
Я дал ему пачку махорки. Он стал даже как бы грустным от сосредоточенного удовлетворения, посерьезнел:
— Ну, теперь я обеспечен. Не будет жена ругаться. А то я отнес за табак четыре яйца, так она мне всю голову проела. Сейчас пойду на реку — неужели ж не сумею для вас рыбы поймать?
Вечером мы получили приказ дежурить круглосуточно в каждом отделении, так как район Коломны считается бандитским — кое-где в лесах укрываются недобрые люди.
18 мая. Коломна.
Еще одно безветренное утро, тихая Ловать. Двое бойцов переправляются через реку в лодке, похожей на пирогу индейцев. Такую лодку можно видеть на картине Левитана «Большая вода» в Третьяковской галерее,— ее долбят из цельного ствола осины, потом греют над костром, раздают вширь и в таком положении высушивают.
От реки по рыжей тропочке, которая вьется, как плохо натянутая веревка, поднимается наш рыболов. Он что-то боязливо несет в обеих руках, боится уронить. Наверху он протягивает мне две новые обоймы с патронами, они еще не успели заржаветь.
— Подобрал в кустах,— говорит он сипловатым, как бы отсыревшим у реки голосом.— Какое богатство пропадает зря.