Я не получил ни одной царапины. Но снарядом задело самое для меня драгоценное — память. Дефекты памяти делают для меня литературу вечно свежей. В который раз я перечитываю «Героя нашего времени» и почти на каждой странице испытываю внезапную радость новизны.
17 апреля.
Милая, добродушная, добрая сестра с цветущим цветом лица умывает по утрам тех, кто не может делать это сам. У меня трясутся руки — я несколько раз облил самого себя и даже подушку. Два раза сестра должна была переменить мне рубашку, потом стала умывать меня сама. Она так сурово, невкусно, грубо обтирает мое лицо мокрым полотенцем, словно пытается стереть на лбу след от своего нечаянного поцелуя. При этом она проделывает все это слишком рано, будит меня, в то время как я мог бы еще спать и не чувствовать свою дикую головную боль.
При утреннем обходе я попросил сегодня врача:
— Доктор, нельзя ли утреннее умывание заменить стаканом столового вина перед обедом?
Раненый, лежавший за моими ногами, как прямое мое продолжение, расхохотался, потом утробно застонал, чуть не матернулся, но вовремя себя оборвал и попросил врача:
—■ Скажите ему, чтоб не смешил — мне никак невозможно смеяться,— больно!
В соседней комнате, куда никогда не закрывается дверь из нашей палаты, много загипсованных тяжелораненых. Стонут мало, но часто ужасно кричат при переворачивании или при перекладывании с носилок, когда их уносят и приносят из перевязочной.
У нас в палате три кровати, а в соседней — больше десяти. Там некоторые раненые лежат с «самолетом»: рука загипсована в поднятом положении и в гипс вмонтирована палка, упирающаяся в бок раненого или в его бедро так, чтобы рука заживлялась в положении крыла и не сломала бы гипс.
Из соседней палаты до нас доходит удручающий запах пропитавшегося гнойными выделениями гипса и мокнущих в сукровице бинтов.
Один из раненых офицеров почти непрерывно матерится и дико орет от боли. У него загипсованы обе ноги и вокруг поясницы — гипсовый корсет, закрывающий и живот. Несчастный лежит раскоряченный: между ног вмонтирована палка-распорка, чтобы ноги не соединялись. Крепкий, рыжий, здоровый, но лицо мучительно напряженное, даже когда он спит.
Все-таки я попросил врача, чтобы меня не будили утром, не тормошили бы для умывания. Ведь перерыв до завтрака так велик, что я успеваю опять заснуть после этого.
Врач было заупрямилась, но мои слова обезоружили ее:
— Для контуженых сон — то же самое, что гипс для хирургических при переломах.
Эренбург пишет в «Правде», что вопрос о победе теперь измеряется неделями и днями.
Между прочим, и у нас в палатах разговоры о том, что пленные утверждают: на днях в Курляндии все должно закончиться.
К моей кровати подошла врач-хирург, молодая, сильная, красивая женщина. Бросаются в глаза ее руки с длинными пальцами, изящные, как у пианистки. Ногти коротко острижены, и каждый палец как будто живет своей отдельной, самостоятельной жизнью.
Она меня спросила:
— Как вы себя чувствуете?
Я ей ответил:
— Около моей койки не обязательно быть доброй. Я не хирургический — у вас и без того много забот.
Она погладила меня по голове, словно мне было не больше двенадцати лет. Какая удивительная у нее рука и сколько она спасла человеческих жизней!
18 апреля.
Я встречаю весну с академической последовательностью. Сестра принесла к нам в палату подснежники и поставила их в мензурке ко мне на подоконник. Это куда как лучше, чем поцелуй в лоб, который потом не сотрешь никаким мокрым полотенцем. Первые увиденные мной в этом году цветы. Для меня это настоящий праздник. И закат за окном тоже редкой красоты.
Я всегда буду повторять и не отступлюсь от своей истины: если можно будет разгадать тайну хотя бы одного только цветка — можно будет понять и строение всей вселенной. Правда, то же самое можно сказать и о любой песчинке. Но ведь, ежедневно встречаясь, мы здороваемся со всеми знакомыми, однако сказать «доброе утро» любимому существу особенно для нас дорого.
Чем лучше и больше я слышу, тем грустнее мне становится. Почему? Глухота помогает жить иллюзиями.
Голос раненого из соседней палаты:
— Будем говорить так: «Аллилуйя, аллилуйя, слава тебе, боже! Свою сводочку мы любим, союзничков — тоже».
Это рифмует раненый цыган. Его никто не любит из-за его непрерывных стенаний и причитаний. У него раздроблен коленный сустав, повреждено бедро; нога и часть туловища загипсованы. Ему, конечно, тяжко. Но невольно хочется его излишне громкие вопли отнести за счет цыганской экспансивности.
Почти всю прошлую ночь он непрерывно выкрикивал и мешал спать сразу нескольким палатам:
— Ой, ой, ой! (Словно это мелодия). Ой, ой, ой! Вот где нужна-то помощь! Ой, ой, ой! — вот кому надо помочь! Ох ты, ноженька, моя ноженька, отчего же ты раньше так не болела?
19 апреля.
Мне выдали халат — заявку на свободу. Хожу, держась за стены. Шатает, как на палубе рыболовецкого бота в Баренцевом море во время шторма. Но уже выходил во двор и видел над головой бессмертное небо.
Интересно было бы продумать, что такое безнадежная любовь в наше время.
В нашу армию пришел новый корпус: дивизии получили пополнение; на артсклады завезены боеприпасы — дня через два, через три ожидается наступление.
Размеры Курляндского мешка: 160 километров по фронту и 120 — в глубину.
Война — это гигантское увеличительное стекло: все, что попадает в ее поле, приобретает чудовищные размеры. Ненависть превращается в зверство, робость становится трусостью и предательством, сомнения — изменой, сексуальная нечистоплотность — хамским развратом, а истинная человеческая любовь идет на самопожертвование и подвиг, храбрость не отступает ни перед чем и порождает героев.
Воюет весь народ, на фронтах — миллионы. Здесь представлены все хозяйственные отрасли обыденной жизни. Здесь — сама жизнь, а значит — любовь и ревность, братская дружба и подлая неприязнь, убийство, воровство, подлог, самоубийство — и душевный героизм, и великий подвиг.
20 апреля.
Дурная погода: внезапно, как припадок, налетает туча со снегом. Потом опять светит солнце. Головная боль до умопомрачения. Жаль, что холод не дает посидеть около госпиталя на скамеечке. А здесь, в палате, сидеть не