От крыльца дома к выходным воротам тянулись свежие следы, отпечатанные кирзовыми сапогами с резиновыми шишечками на подошве. Увидев эту голубую стежку, словно вышитую мне на память моей ночной спутницей, я сказал: «Счастливый путь, дорогая девушка, счастливый путь!..»
И вот я опять остался один на военной дороге. В ушах звенело еще гуще, чем накануне, и каждый шаг отдавался в голове болью. Когда я добрался до перекрестка, на дорогу выруливала попутная машина. Я поднял руку. Голова у меня закружилась, рука, как чугунная, потянула меня вперед своей тяжестью, и я упал на дорогу.
Очнулся я в госпитале.
Сегодня меня навестил начальник армейского отдела нашей газеты, добродушный служака, кадровик, майор Чирков. Он показал мне большую карту фронтов. Линия у союзников красивая, рискованная. У немцев больше нет сил рубить клинья, выдвинувшиеся так далеко.
Нельзя без чувства омерзения смотреть на Курляндский мешок, похожий на сахарную голову. Почему явно обреченные немцы сопротивляются здесь так отчаянно? Страх и ужас перед нами? Этот мешок — сосуд всяческой скверны. Сюда стеклась грязь не только из Латвии. Никому не будет здесь пощады — немцы это знают. Вот они и упираются, как бык на пороге бойни.
Приподнялся на кровати и впервые после контузии вижу закат. Дерево на закате. Могучая крона многовекового дуба на перекрестке дорог. Внезапно на его голые ветви уселось такое несметное количество грачей, что стало казаться, будто весь дуб покрылся черными цветами.
Пришел парикмахер и побрил меня в постели. Неприятная процедура. Точно я уже труп.
Часто говорят: «Не понимаю, за что он ее полюбил? Что он в ней нашел?»
Разве все зависит только от того, какая она? Нет, важно то, какой он сделает эту любовь, что он вложит в эту любовь, — в зависимости от этого их отношения могут быть прекрасными или же, наоборот, пошлыми.
Как любая глыба мрамора в руках скульптора — только материал, а будущее произведение целиком зависит от замысла скульптора, так и женщина или соединяющийся с ней мужчина — только материал для любви, которую они сами (тоже в данном случае художники и творцы) могут сделать пошлой безделушкой или же прекрасным произведением.
И в наш век ответственность все еще почти всегда лежит на мужчине (женщина слишком еще лишь недавно освободилась), и почти всегда «стиль» любви зависит от мужчины.
10 апреля.
Не поднимаясь со своей кровати, я вижу через открытую дверь, как в соседней палате наша цветущая, улыбающаяся сестра макает клочок белой ватки в спирт и обтирает чью-то черную, как чугун, словно высунувшуюся из могилы, кисть руки, загипсованной от плеча до запястья. Самого раненого я не вижу, мне видна только его кисть, которую сестра взяла в свою руку.
Когда она кончила эту процедуру, я подозвал ее и сказал:
— Мне кажется, что под моим окном кто-то поет:
Темная ночь, только пули свистят по степи...
Она сильно, радостно покраснела, покраснела до слез и утвердительно закивала головой. Тотчас же она куда-то быстро ушла, раза два на меня оглянувшись.
Да, да! Вот и опять... я слышу: «Ты у детской кроватки сидишь...»
Сестра вернулась вместе с врачом. Они задают мне вопросы, но я ничего не слышу. Мне кажется, что я потому не слышу, что в соседней палате очень шумно: там кричат и перебивают друг друга, мешают мне слышать. Кроме того, очень громко поют птицы, особенно мешает щебет волнистых попугайчиков.
Но вот совершенно отчетливо слышно, как под моим окном опять запели:
На позицию девушка
Провожала бойца...
Я громко повторяю слова этой песни. Врач улыбается, а сестра быстро, точно боясь, как бы ей не помешали, наклоняется и целует меня в лоб, не стесняясь врача.
11 апреля.
9-го взят Кёнигсберг. Части Красной Армии уже в центре Вены. Союзники не встречают непреодолимого сопротивления. Германия агонизирует.
14 апреля.
Опять такое же ощущение, как и после первой контузии: окружающие с каждым днем говорят все громче и громче. Порой я уже слышу отдельные голоса раненых и даже целые фразы в соседней палате. Но по-прежнему сильно мешает и оглушает меня непрерывный гул в голове и сиплое шипение, будто я замурован в огромную морскую раковину.
Между прочим, сестра, поцеловавшая меня в лоб, кажется, потеряла теперь ко мне всякий интерес, точно своим поцелуем она просто поставила печать под справкой, что с этого момента я становлюсь обыкновенным смертным — буду слышать так же, как и все остальные.
15 апреля.
Сегодня был большой обход. Начальник госпиталя, женщина-врач Вассерман, похожая на монашенку, спросила меня, по-видимому, о здоровье. Я плохо расслышал вопрос и, переспросив ее, сказал, что мне мешает сильный шум в голове, как будто я замурован в морскую раковину.
— Ну что ж,— сказала Вассерман,— будем считать вас жемчужиной.
Должно быть, ей не понравилась претенциозность моего сравнения. Я хотел поправиться и сказать, что у меня в голове так шипит и сипит, точно закипает огромный самовар. Но внезапная тошнота помешала мне—я едва успел повернуться на бок, свесил голову, и меня сорвало на пол. После этого у меня опять заложило уши, и я слышу хуже.
16 апреля.
Если я приподнимусь на локоть и гляну в окно — вижу, как все время идут вперед какие-то части. Когда это видишь лежа на койке,— сердце сжимает тоска.
В соседней комнате кто-то кричит:
— Доктор, переведите меня в отделение для психических больных.
— Почему?
— У меня двое суток не действует кишечник!
Я попросил сестру принести мне какую-нибудь книгу. Она принесла мне томик Лермонтова.
Какое высокое мастерство — предисловие к «Герою нашего времени». Какая зрелость ума! Лермонтов играет с читателем, как с котенком, В самом стиле — громадный запас на прочность: ни одну строку предисловия до сих пор не тронула и не ослабила ржавчина времени.
В соседней палате лежит какой-то остроумец. Вчера он просил перевести его в отделение для психических, а сегодня просит врача:
— Прикажите сестре сделать мне укол морфия.
— Что у вас болит?
— Я испытываю мучительную боль при воспоминании об одной девушке!
Просматриваю старые записи в своих тетрадках.
В