Мне кажется, что я слышу теперь даже острее, чем обычно,— может быть, потому, что хочется тишины.
В соседней палате целый день нудно, утомительно острит майор-артиллерист, при этом смеется он только один.
Его сосед спрашивает:
— Интересно, от какой это болезни прописывают трепать целый день языком?
Вижу в открытую дверь: ходячий раненый хватает за руку нашу сестру:
— Дай руку!
— Зачем?
— Погадаю.
— Не хочу! — она вырвала руку и пошла в следующую палату.
Голоса из соседней палаты:
— Доктор, вспрысните мне, пожалуйста, морфий!
— Почему же вам?
— Рядом со мной положили только что оперированного — я не хочу беспокоить его ночью.
Опять голоса в соседней палате:
— Когда она пригласила меня домой, я находился на центре блаженства.
— Русская церковь располагала к тому, чтобы закрыть глаза и сосредоточенно молиться. Церкви на Западе с их блистательным великолепием слишком расширяли зрачки.
— Эта девушка из таких, которые защищаются улыбками.
Идут ночью в разведку двое. Молодой идет в первый раз. Старый разведчик его успокаивает:
— Не бойся, я сам дрожу!
— Дай зеркальце!
— Зачем тебе? Все равно, кроме самого себя, в нем ничего не увидишь.
Прошу передать эту тетрадь в Политотдел Первой Ударной армии, чтобы она была отослана моей семье по адресу: Москва, Тверской бульвар, 9.
В. Ковалевский
21 апреля 1945 г.
Латвия. Курляндия. Берсмуйжа. Эвакогоспиталь № 1369 (начальник госпиталя Вассерман). Лечащий врач — Матильда Осиповна Ошерова.
Через день в палату приходит слепой баянист,— он играет и поет. Вот он вошел, сел на футляр из-под баяна, перебирает лады, разминает пальцы, а с коек раненые просят: «Огонек», «Какой-нибудь вальсок». Или: «Ты брось эту му-РУ — давай танго!» Побывавшие на Ленинградском фронте часто просят «Ленинградскую застольную».
Баянист проиграл первую вещь. В палату вносят загипсованного раненого. Баянист начинает вальс. Но он мешает санитарам. Чтобы уложить на койку раненого, баяниста прервали. Начинают поднимать раненого, перекладывают с носилок. Он ужасно кричит, ругает сестру и санитаров за то, что они якобы все делают не так и причиняют ему боль. Уложенный в постель, укрытый одеялом, он начинает рыдать. Баянист снова поставил в проход свой футляр и, растягивая мехи, заиграл прерванный вальс.
Баяниста ждут после обеда с нетерпением и бывают огорчены, когда он уходит в другие палаты,— всегда кажется, что он играл слишком мало.
В Прибалтике весна истерическая: то солнце, то снег и злые порывы ветра. А из земли упорно лезут бледные стебли каких-то луковичных растений.
Только сегодня мы узнали, что умер Рузвельт. Очень жаль. Громадная потеря. Война уже на таком разгоне к концу, что смерть президента на ее ход, вероятно, не окажет влияния. Но всевозможные переговоры о послевоенном устройстве, об условиях мира — все это без него очень усложнится. Вряд ли в США найдется другой такой человек.
22 апреля.
В совершенном безветрии отвесно падают огромные хлопья снега, обильно, щедро. Это не снегопад, а какое-то снегоизвержение. Но едва выглянуло солнце, весь снег стаял, и земля, довольная, что справилась с трудным делом, дымится, как упарившаяся лошадь.
Госпиталь, где я лежу, расположен в уцелевших строениях Берсмуйжи. На перекрестке стоит кирка с разбитой крышей. В госпитале лежала раненая старушка — из угнанных немцами. Она была в тяжелом состоянии.
В пять часов утра вдруг раздался набатный звон колокола. Старушка заметалась, испугалась, начала креститься и говорить: «Это за мной, это по мне похоронный звон!»
Послали санитара, чтоб прекратили звон, но, пока он добежал до кирки, старушка умерла.
Оказывается, это звонил дежурный санитар. Ему было поручено разбудить персонал. Так вот он додумался, ухватился за проволоку, свисавшую с колокольни до самой земли, и ударил в набат. К тому же перепутал время — зазвонил на час раньше.
Начальник госпиталя отобрал у него пояс и посадил под арест. Старушку отнесли на кладбище.
Голоса из соседней палаты:
— Сестра, что вы даете мне бром? Вы думаете, у меня сердце красавицы, что ли? У меня — сердце быка!
В соседнюю палату положили трех контуженых. Два дня они лежали пластом, не произнося ни слова. Потом вдруг все заговорили и сразу очень громко. Все от контузии оказались заиками.
Один из них, командир роты, необыкновенно бойкий, бегает по всем палатам в нижнем белье и называет себя «комендантом», делает вид, что наводит порядок. Чтобы не потерять своих орденов, он привинтил прямо к нательной рубахе орден Красного Знамени, Красной Звезды и медаль «За отвагу».
Один из лежачих спрашивает его:
— Почему ты такой маленький? У тебя отец был такой маленький?
— Ничего подобного! И отец был бо-бо-большой, и мма-ма-мать большая,— то-только они, должно бы-быть, по-по-по-поторопились.
Он всех смешит своими афоризмами (вроде записанного мною выше). Помогает смешить, конечно, и его заикание, и особые движения головой, характерные для контуженых (не плавно, а толчками, рывками, как движения головой у курицы).
Дежурный санитар тоже контужен и тоже заикается. Когда он начинает говорить с остальными контужеными, невозможно удержаться от смеха. Смеяться при этом не грех — им самим смешно: они относятся к этому добродушно, зная, что их заикание — вещь временная.
Контуженые достали гитару. «Комендант» оттащил в сторону ковровую дорожку, чтобы не мешала, и под аккомпанемент гитары начал отплясывать в одном белье «цыганочку». Плясал с жаром. А еще сегодня утром врач Матильда Осиповна убеждала его лежать как можно спокойнее, цитируя ему мою фразу и не подозревая, что я ее слышу:
— Сон для контуженого имеет такое же значение, как гипс для хирургических.
Потом «комендант» положил дорожку на место, надел халат и пошел в клуб на танцы (для медперсонала). Вскоре он вернулся и пожаловался, что у него спадают кальсоны. Достал из-под подушки ремень, потуже подпоясался и отправился опять на танцы, сказав с порога:
— Теперь в нашем колхозе все в порядке!
А в палате начались стоны и вопли. Рыженький лейтенант (тот, что лежит раскорякой, распятый гипсом) не спал всю ночь. Умолял что-нибудь ему впрыснуть, то и дело звал то санитара, то сестру. Просил то приподнять ноги, то положить бумагу в том месте, где раскоряченные колени прикасаются к железным краям койки, то поправить пятку или же как-нибудь приподнять его самого. Говорит, что у него «дергается нерв» и внезапно «кидает в сторону». Он уже семнадцать суток лежит на спине. Среди ночи были слышны его причитания: «Спинушка