Стыдно было вспомнить, как, растапливая камин, я старался оградить себя от лишних расспросов и сам ничего не хотел узнать об этой девушке. Но теперь-то ведь все это в моих руках, надо только немного отдохнуть... чуть-чуть отдохнуть... подождать, пока тишину не перестанет мутить неумолкающий шум в моей голове. Кровь пульсировала все еще с шорохом и шумом, словно она с трудом протискивалась в капиллярах моих ушей.
Девушка тем временем совершенно успокоилась, ее дыхание стало ровным. Она сказала с простотой, уже мне знакомой:
— Я только что видела во сне своего мужа. Это первый раз после его смерти...
Как только девушка произнесла слово «муж», она высвободила свои руки; мы разомкнули наши пальцы, и наши ладони начали остывать. Девушка перевернулась на спину. Я сделал то же самое. Она молчала. В темноте отчетливо был слышен звук судорожного, с хрустом, глотка в ее горле. Она долго молчала. Потом заговорила с такой интонацией, как будто около нее никого нет и она разговаривает сама с собой.
— ...Убит под Ленинградом... моряк... Паша... Павел Николаевич... моряк... Паша... убит...
Она опять замолчала. Она не шевелилась так долго, что я начал думать, что она задремала. Меня и самого принялась дурманить, покачивать дремота. Шум в ушах и шипение казались мне звуками от падающих на землю миллиардов снежинок. И я начал было опять уходить в сон, как под глухой покров снега.
Но она заговорила опять. Мы лежали, так тесно прижавшись друг к другу, что звук, вернее, вибрация ее голосовых связок, когда она говорила, передавалась мне по ее плечу.
Она сказала:
— Не верю... До сих пор не верю... я его не видела убитым. Пришли товарищи и сказали, а я не верю... У меня после этого было такое состояние, что я не могла пропустить ни одного трупа; если он был чем-нибудь закрыт — мне обязательно надо было раскрыть и посмотреть. У меня была такая идея, что я обязательно должна увидеть Павла, хотя бы мертвого, но обязательно увидеть. Вы меня поймите, какая была мука, если вы знаете, сколько тогда было трупов в Ленинграде. Лежит где-нибудь на перекрестке, а я уже думаю — Павел; везут на салазках завязанного в одеяло, а мне уже лезет в голову: это твой Павел. Я шагу не могла ступить без этого бреда. Не могу понять, как я осталась жива, как с ума не сошла...
Больше она не сказала ничего. Да и не надо было. Горе, высказанное вслух, породнило нас еще больше. Было такое чувство, словно мы получили отпущение всех наших грехов. Прижавшись друг к другу, мы несколько часов проспали, не пошевелившись.
Мне было хорошо. Может быть, оттого, что мне было так хорошо, под утро я увидел сон, что я ребенок, и девушка, лежавшая рядом со мной, держит меня на своих руках. Я не знаю, какое я сделал в постели движение, но только она сейчас же проснулась, резко привстала на коленях и затем, громко и радостно крикнув в темноте: «Родной мой!», бросилась на меня плашмя, обхватила меня, сжала в объятиях и, припав к моему рту, начала пить из меня душу.
И я ответил на ее неудержимый порыв. Для моего застигнутого врасплох и еще спеленатого длительным сном сознания это было как вопль обнаженного счастья. Что-то разъялось во мне до самого дна, и ощущение абсолютной ценности этого мгновения обожгло меня и оглушило.
Но девушка в промежутках между припадками поцелуев вдруг начала причитать:
— Павлик, мой родной!.. Павлуша!.. Где, где же ты пропадал?.. За что ты так долго мучил свою дурочку?..
Чужое имя полоснуло меня, как бичом, и вышибло остатки бродившего во мне сна. Не для меня было вспоено и вскормлено все это в долгой разлуке, и не для меня берегли этот благословенный подарок. А я просто вор, ночной вор!
Я резко отстранил от себя девушку и сказал ей:
— Постойте, подождите!..
Она так была потрясена моим, чужим для нее голосом; задохнувшись, она так громко втянула в себя воздух, что мне почудилось, будто в темноте я увидел, как при вспышке молнии, ее искаженное ужасом лицо. Она зарыдала. Она рыдала громко, безудержно и давилась, как ребенок, слезами. Потом мгновенно она вдруг приподнялась, спустила ноги с кровати и, овладев собою, сказала твердым голосом:
— Уходите отсюда прочь! Сейчас же уходите! Оставьте меня одну!
Я подавил в себе обиду. Мне было страшно жаль эту девушку, которая на мгновение нашла во сне своего мужа и опять его потеряла. Я спустил ноги с кровати и, шаря ими в темноте, старался найти на полу свои сапоги. У меня не осталось больше ни одной спички, и я ничего не нашел. Камин уже давно остыл, в комнате было очень холодно. Меня начало знобить.
Неожиданно девушка заговорила в темноте:
— На дворе ночь — идти некуда. Можете остаться...
Какое счастье, ощутив холод, опять лечь в теплую постель, натянуть на себя свою долю тяжелой портьеры да еще вдобавок привалить ее сверху шинелью! Я запретил себе думать о чем бы то ни было. «После, после»,—сказал я себе и мгновенно уснул, точно боялся, что у меня могут отнять обратно эту возможность.
Проснулся я от ощущения непреодолимого страха. В окнах было уже светло, но я долго не мог понять, где я. У меня было ощущение, будто случилось какое-то огромное, непоправимое несчастье. Мне казалось, что я всю ночь согревал и выращивал около своего сердца что-то самое драгоценное, необходимо нужное для всех людей на земном шаре, и вот оно вырвано из моих рук, я потерял его навсегда.
Вдруг я все вспомнил. Я привскочил на кровати. Девушки рядом со мной не было. Я хотел крикнуть, позвать ее. Но я ведь даже не знал ее имени.
Я быстро надел сапоги и набросил на себя шинель. Пока я пробирался к выходу, меня обдуло сквозняком в разграбленных комнатах, и я окончательно пришел в себя.
На пороге дома меня поразил лунный свет. Так вот почему в окнах было светло! Это было совершенно