Однако, несмотря на эти точные арифметические подсчеты, следует признать, что утверждение, будто Олеша после «Зависти» замолчал, в основе своей глубоко справедливо. Потому что те произведения, которые он писал и печатал потом и которые, по подсчетам Белинкова, составляют процентов восемьдесят всего им написанного, в сущности, уже не являются созданиями писателя Юрия Олеши.
Во всяком случае, это был совершенно другой, новый Олеша, не имеющий с тем, прежним, ничего общего.
Тот, прежний, писал так:
…Она была легче тени, ей могла бы позавидовать самая легкая из теней — тень падающего снега… Не ухом слушала она меня, а виском, слегка наклонив голову… На орех похоже ее лицо, по цвету — от загара, и по форме — скулами, округлыми, суживающимися к подбородку…
…Комната где-то когда-то будет ярко освещена солнцем, будет синий таз стоять у окна, в тазу будет плясать окно…
А вот типичный образчик прозы «нового» Олеши — того, который, по утверждению А. Белинкова, вовсе не замолчал, а продолжал писать и печататься:
Наша любовь к родине, наш патриотизм приобрели новое социалистическое качество, которым мы вправе гордиться перед всем миром. Это патриотизм и любовь к самой передовой стране, открывающей зарю подлинного гуманизма и всечеловеческой культуры. И как патриоты своей счастливой родины мы выберем в Верховный Совет РСФСР наиболее достойных и лучших ее сынов, готовых с честью защищать каждую пядь нашей земли и великие идеи коммунизма, идеи большевистской партии Ленина — Сталина.
Разительный контраст между этими двумя отрывками состоит не в том, что они отличаются друг от друга своим, как пишут в школьных учебниках, идейным содержанием. Не нужно обладать особенно чутким художественным восприятием, а тем более прибегать к каким-либо тонким инструментам анализа, чтобы увидеть: два эти текста различаются, если можно так выразиться, на клеточном, молекулярном уровне.
Эта чудовищная трансформация произошла не только с Олешей.
Достаточно сравнить «Хлеб» А.Н. Толстого или его «Рассказы Ивана Сударева» с «Ибикусом» или «Детством Никиты», достаточно сравнить безликие и беспомощные стихи позднего Николая Тихонова с ранними его поэтическими сборниками «Орда» и «Брага», чтобы убедиться. — катастрофа, постигшая писателя Юрия Олешу, была не только его личной драмой.
Слово «катастрофа» тут произнесено не всуе. Это отнюдь не гипербола. Владислав Ходасевич заметил однажды:
У поэта система образов, выбор эпитетов, ритм, характер рифм, и инструментовка стиха — словом, все, что зовется манерой и стилем, — есть выражение духовной его личности. Изменение стиля свидетельствует о глубоких душевных изменениях, причем степень перемены в стиле прямо пропорциональна степени перемены внутренней. Поэтому внезапный переход от классицизма к футуризму означал бы внутреннее потрясение прямо катастрофическое…
Вряд ли надо доказывать, что «перемены в стиле» Юрия Олеши, А.Н. Толстого и Николая Тихонова, о которых я говорил (перечень имен может быть продолжен), никак не менее, а, пожалуй, даже и более разительны, чем перемены, связанные с «переходом от классицизма к футуризму».
Катастрофа была общая. Она коснулась многих и повлекла за со-бой сходные перемены.
Мы уже знаем, что катастрофа эта не обошла и Виктора Шкловского. Но странным и даже совершенно невероятным образом у него она не повлекла за собой никакой перемены стиля.
В 20-е и 30-е годы стиль Шкловского был излюбленной мишенью пародистов. А пародисты, как известно (разумеется, настоящие, талантливые пародисты), любят избирать своей мишенью тех писателей, которые обладают особенно резко выраженным, предельно индивидуальным стилем.
Приведу несколько строк из самой ранней пародии на Шкловского, написанной Михаилом Зощенко в 1924 году:
Беллетристы привыкли не печататься годами. У верблюдов это поставлено лучше (см. Энцикл. слов.).
В Персии верблюд может не пить педелю. Даже больше. И не умирает.
Журналисты люди наивные — больше года не выдерживают.
Кстати, у Лескова есть рассказ: человек, томимый жаждой, вспарывает брюхо верблюду перочинным ножом, находит там какую-то слизь и выпивает ее.
Я верблюдов люблю. Я знаю, как они сделаны.
Теперь о Всеволоде Иванове и о Зощенко. Да, кстати о балете.
Балет нельзя снять кинематографом. Движения неделимы…
А вот для сравнения небольшая цитата из последней книга Шкловского, вышедшей за год до его смерти:
Художественное построение сложно, оно имеет множество родителей.
Причем законные дети рождаются тем же способом, что и незаконные.
Мне снятся повторяющиеся сны.
Они приходят и уходят непрочитанными.
Надо говорить о Гоголе…
Он умер в тот период, когда сжигал в камине черновики продолжения «Мертвых душ».
Он думал, что они могут воскреснуть.
Увезли — правда, недалеко.
Ему поставили в Москве памятник.
Но памятник сняли.
В тот дом, где жил и умер новоявленный Гамлет…
Памятник Гоголю по-прежнему помещен великолепно.
Сфинксы не были памятниками каким-либо героям.
Мы не знаем, кого они изображают.
Памятники были и в виде столбов…
Виктор Шкловский. «О теории прозы»
Литературный стиль Шкловского, при всей его резко выраженной индивидуальности, оказал огромное воздействие на многих его современников. Прежде всего на тех из них, которым было присуще так упорно владеющее им убеждение, что нельзя жить прошлыми достижениями, какими бы высокими они ни были, что литература должна продолжаться.
Эту свою любимую мысль он не уставал повторять.
Вот, например, характерное замечание (конкретно оно относится к Эренбургу времен «Хулио Хуренито», но касается не только его):
В нем хорошо то, что он не продолжает традиций великой русской литературы и предпочитает писать «плохие вещи».
«Zoo, или Письма не о любви»
А вот короткое ироническое замечание из «Гамбургского счета»:
Видел карточку (кажется) К. Федина.
Он сидит за столом между статуэтками Толстого и Гоголя.
Сидит — привыкает.
В этом же духе высказывался один из самых замечательных русских писателей нашего века — Михаил Зощенко. С той же едкой иронией говорил он о писателях, наивно полагающих, что эпохой •сейчас заказан красный Толстой», и по мере сил пытающихся осуществить этот «социальный заказ».
«Видимо, — говорил он, — заказ этот сделан каким-нибудь неосторожным издательством. Ибо вся жизнь, общественность и все окружение, в котором живет сейчас писатель, — заказывают конечно же не красного Льва Толстого». И не случайно, развивая эту мысль и формируя свои собственные художественные принципы, он упоминает Шкловского не только как единомышленника, но и как единственного своего предшественника:
Мне просто трудно читать сейчас книги большинства современных писателей. Их язык для меня — почти карамзиновскин. Их