Может быть, какому-нибудь современнику Пушкина так же трудно было читать Карамзина, как сейчас мне читать современного писателя старой литературной школы.
Может быть, единственный человек в русской литературе, который понял это, — Виктор Шкловский.
Оп первый порвал старую форму литературного языка. Он укоротил фразу. Он «ввел воздух» в свои статьи. Стало удобно и легко читать.
Я сделал то же самое.
Михаил Зощенко. «О себе, о критиках и о своей работе»
В этой исчерпывающе точной характеристике литературной манеры Шкловского, его стиля есть, как мне кажется, одна ошибка. Или, лучше сказать, оговорка. Шкловский «порвал старую форму литературного языка» не потому, что он, как говорит Зощенко, понял, то есть умом дошел до понимания исчерпанности этой старой формы и сознательно решил ее реформировать.
Язык Шкловского, его неповторимый стиль возник и сложился как естественное, органическое выражение его личности. В этом стиле выразилась уникальная, только ему одному присущая способность сопрягать, сталкивать далеко отстоящие друг от друга предметы, явления и идеи. Но в нем отразилось и другое: бешеная энергия, азарт, легкость, постоянная готовность к неожиданной по смелости мысли и неожиданному по смелости поступку. (Это прорывалось в нем не только в 20-е годы, но и много позже, когда он прятал у себя, рискуя многим, выброшенных за борт официальной жизни Мандельштамов. И еще позже, когда вступался за арестованных друзей, знакомых, учеников — того же Аркадия Белинкова, арестованного и отправленного в лагерь за рукопись, озаглавленную «Черновик чувств. Антисоветский роман».)
В последние годы своей жизни Шкловский стал живой легендой. Многие помнили блистательное начало его литературного пути. Вспоминали, что он был героем знаменитого в конце 20-х годов романа В. Каверина «Скандалист, или Вечера на Васильевском острове». Повторяли его давние остроты. (Оказавшись на Беломорканале[5], на вопрос чекиста, как он здесь себя чувствует, Виктор Борисович не задумываясь ответил: «Как живая черно-бурая лиса в меховом магазине». Когда, въезжая в только что выстроенный «писательский» дом, кто-то из «братьев-писателей», тщеславясь только что приобретенными мебельными гарнитурами, люстрами и прочими аксессуарами нуворишеского, буржуазного быта, поинтересовался мнением Шкловского, тот, похвалив «изысканный» вкус хозяев, поинтересовался: «А вы не боитесь, что придут красные?»)
Это не было остроумием в том привычном смысле этого слова, какой придают ему профессиональные сатирики и юмористы. Это было органическое свойство его личности, естественный, единственно доступный ему способ мышления. Даже не мышления, а непосредственной реакции на любое проявление жизни. Свойство это он сохранил до конца дней.
В последний раз я видел его незадолго до смерти. Он медленно брел по двору, опираясь на плечо внука — Никиты. Даже не опираясь, а налегая на него всем телом и еле волоча ноги.
— Что делаете? — спросил он.
Я ответил, что пишу книгу для Детгиза.
— Какая книга? О чем?
Чтобы не вдаваться в долгие объяснения, я ответил коротко:
— Наполовину теоретическая, наполовину занимательная.
— Ну, авось какая-нибудь половина пройдет, — усмехнулся он.
Усмешка была прежняя, «шкловская». И в глазах, старческих, слезящихся, мелькнула так хорошо знакомая мне, неугасающая «шкловская» ирония.
Стоять ему было, наверно, даже еще труднее, чем передвигаться. Но было это, как он тут же мне объяснил, не от дряхлости, а потому, что когда-то пуля угодила ему в крестец, и вот теперь эта давняя рана дала себя знать. Я легко поверил, что ноги не слушаются его не из-за старости, хотя было ему без малого 92 года. Поверил безоговорочно, потому что, несмотря ни на что, это была не «тень Шкловского», не «то, что осталось от Шкловского», как говорят обычно о глубоких стариках, а самый что ни на есть настоящий, доподлинный, живой Шкловский.
Каким-то чудом ему удалось, как сказал Пастернак, «быть живым, живым и только, живым и только, до конца».
И все-таки…
7
Есть такой анекдот.
В музее под стеклом два древних черепа.
— Что это? — спрашивает посетитель.
Экскурсовод отвечает:
— Череп императора Нерона.
— А почему два?
— Тот, что слева, — череп Нерона до пожара Рима. А справа — после пожара.
Так вот. После «Сентиментального путешествия» и «Писем не о любви» Шкловский жил долго; и написал много прекрасных книг. Но, как бы хороши ни были книги, написанные им потом, эти две все-таки отличаются от всех последующих. Что ни говори, а в них перед нами — другой Шкловский. Шкловский — до пожара Рима.
ВЕЛИЧИЕ И ПАДЕНИЕ «МОВИЗМА»
Сперва это была шутка. Непритязательная, ни к чему не обязывающая светская болтовня… Она пришла в неописуемый восторг и даже захлопала в ладоши, узнав, что я являюсь основателем новейшей литературной школы МОВИСТОВ, от французского слова mauvais — плохой, — суть которой заключается в том, что так как в настоящее время все пишут очень хорошо, то нужно писать плохо, как можно хуже…
— Вообразите, я об этом до сих пор ничего не слышала, — в отчаянии воскликнула она, — наш Техас в этом отношении такая жуткая провинция! Мы обо всем узнаем последними! Но вы действительно умеете писать хуже всех?
— Почти. Хуже меня пишет только один человек в мире, это мой друг, великий Анатолий Гладилин, мовист номер один…
Валентин Катаев. «Святой колодец»
Посмеявшись над удивительной доверчивостью американской любительницы новейших литературных течений, а заодно над мнимым величием Анатолия Гладилина, мы готовы были уже навсегда забыть о «мовизме». Но в следующей своей книге — «Траве забвенья» — Катаев неожиданно нам снова о нем напомнил:
…У меня сложилось впечатление, что подобного рода «флоберизм», и до сих пор еще весьма модный среди некоторых писателей, глубоко убежденных, что есть какое-то особенное писательское мастерство, родственное мастерству — скажем — шлифовальщика или чеканщика, способное превратить ремесленника в подлинного художника, — ни в какой мере не был свойствен Бунину, хотя он иногда и сам говорил о «шлифовке», «чеканке» и прочем вздоре, который сейчас, в эпоху мовизма, вызывает у меня только улыбку…
Если это шутка, то следует признать, что она несколько затянулась.
Но вот новая вещь Катаева — «Кубик», и в ней мы снова встречаемся с рассуждениями о «мовизме». Рассуждениями на этот раз уже отнюдь не юмористического свойства:
…Для меня главное — это найти звук, — однажды сказал Учитель, — как только я его нашел, все остальное дается само собой. Я уже знаю, что дело кончено. Но я никогда не пишу того, что мне хочется, и так, как мне хочется. Не смею. Мне хочется