Нельзя сказать, чтобы учитель не догадывался о том, что с такой убийственной иронией и почти несдерживаемой яростью выразил ученик. Приступая к анализу роли Мал юты Скуратова в фильме Эйзенштейна, Шкловский мимоходом замечает:
Григорий Малюта — трудный герой для сочувственного изображения.
В этой фразе нет насмешки. В ней лишь сочувствие гениальному режиссеру, поставившему перед собой такую архитрудную, почти невыполнимую задачу: вызвать симпатию к человеку, имя которого стало нарицательным для обозначения самых изощренных форм палачества.
Но, как вскоре выясняется, Сергей Михайлович Эйзенштейн с присущей ему гениальностью довольно легко преодолевает и эту трудность:
Малюта со щита на щит летит. Войско за собой ведет…
Огонь по фитилю бежит…
Башня вверх взлетает.
Камнями, балками на Малюту рушится.
Царский стяг нерушимо золотом в пыли кипит.
В исступлении Иван командует.
С войсками к Малюте торопится.
Силою нечеловеческою свод собою Малюта удерживает. Свободной рукой стяг протягивает.
Смену кличет.
Царь с войском торопится.
Держит стену Малюта одной рукой.
Другою стяг притягивает…
Ползет стена. Оседает…
Процитировав этот выразительный отрывок из монтажных листов фильма, Шкловский продолжает:
Я не буду затягивать цитаты. Скажу, что Малюту, уже раздавленного, доносят до моря, до Балтики, к тому морю, к которому так трагически стремился Иван.
Откуда это взято?
Это сознательно взято Эйзенштейном, который хотел работать на проверенном материале сюжетного аттракциона, из Дюма… Все это происходит в романе «Десять лет спустя»…
Глава носит название «Смерть титана»…
Свод пещерного прохода падает на Портоса.
Даю цитату:
«Портос ощущал, как под его ногами дрожит раздираемая на части земля. Он выбросил вправо и влево свои могучие руки, чтобы удержать падающие на него скалы. Гигантские глыбы уперлись в его ладони; он пригнул голову, и на его спину навалилась третья гранитная глыба…»
Малюта погибает как титан, но и как герой фельетонного романа, как герой сюжетного аттракциона. Он гибнет, вырываясь из того положения, в которм знает его история.
Сопоставление этого ключевого эпизода эйзенштейновского фильма с одним из самых трогательных и драматических эпизодов знаменитого романа Дюма — само по себе замечательно. Генезис эйзенштейновской метафоры выявлен здесь с присущим Шкловскому блеском и аналитической точностью. Но вывод («Малюта погибает как тиган, но и как герой фельетонного романа, как герой сюжетного аттракциона»), мягко говоря, сомнителен.
Малюта у Эйзенштейна погибает именно как титан. Он даже более титан, чем Портос, который при своем гигантском росте и гер-кулссовой силе еле сдерживает рухнувшую на него скалу обеими руками и спиной. Малюта же, прозванный так за свой почти карликовый рост, удерживает рухнувшую на него стену одной рукой, другой не выпуская царский стяг. Все это сделано гениальным режиссером, как правильно заметил Аркадий Бслинков, «чтобы понравиться Сталину». Более того! Не просто наивное и в некотором роде бескорыстное желание «понравиться Сталину» двигало режиссером в этом случае, а очень хорошо понятый и крепко усвоенный прямой сталинский заказ:
Говоря о государственной деятельности Грозного, товарищ И.В. Сталин заметил, что Иван IV был великим и мудрым правителем, который ограждал страну от проникновения иностранного влияния и стремился объединить Россию…
Иосиф Виссарионович отметил также прогрессивную роль опричнины, сказав, что руководитель опричнины Малюта Скуратов был крупным русским военачальником, героически павшим в борьбе с Ливонией.
Николаи Черкасов. «Записки советского актера»
Знаменательно, что отметил все это Иосиф Виссарионович не где-нибудь, а именно на встрече с создателями фильма «Иван Грозный». И записал все эти его «мудрые указания» артист, исполнивший в этом фильме заглавную роль.
Было время, когда гениальность Эйзенштейна не подвергалась сомнению. Но потом такое сомнение возникло. Впервые оно было высказано не в кинематографических кругах, не на каком-нибудь научном искусствоведческом симпозиуме, а в обстоятельствах не совсем обычных для такого рода дискуссий, хотя для нашей страны и весьма типичных:
— Нет, батенька, — мягко этак, попуская, говорит Цезарь, — объективность требует признать, что Эйзенштейн гениален. «Иоанн Грозный» — разве это не гениально? Пляска опричников с личиной! Сцена в соборе!
— Кривлянье! — ложку перед ртом задержа, сердится Х–123. — Так много искусства, что уже и не искусство. Перец и мак вместо хлеба насущного! И потом же гнуснейшая политическая идея — оправдание единоличной тирании…
— Но какую трактовку пропустили бы иначе?
— Ах, пропустили бы? Так не говорите, что гений! Скажите, что подхалим, заказ собачий выполнял. Гении не подгоняют трактовку под вкус тиранов!
Александр Солженицын. «Один день Ивана Денисовича»
С таким аргументом трудно спорить.
Но как же тогда быть с Чаплином, который считал Эйзенштейна гением? Кто-кто, но уж он-то в своем деле понимал. К тому же яростную резкость суждения заключенного Х–123 легко можно объяснить особыми обстоятельствами, в которых это суждение было высказано. Обстоятельства эти предрасполагают к некоторой запальчивости, даже озлобленности. А озлобленность — плохой советчик.
Так-то оно так. И все-таки я думаю, что X–123 глядел в корень. Дело тут не в политике, и даже не в морали, а в самой сути художественного творчества. Вот как размышляет об этом художник Михайлов в «Анне Карениной» — персонаж, мысли которого, я думаю, очень близки мыслям самого Толстого. Услыхав о своей картине восторженный отзыв: «Вот техника!» — Михайлов морщится как от боли:
Он часто слышал это слово техника и решительно не понимал, что такое под этим разумели… Часто он замечал, как и в настоящей похвале, что технику противополагали внутреннему достоинству, как будто можно было написать хорошо то, что было дурно.
Виктор Шкловский, много и плодотворно занимавшийся изучением творчества Л.Н. Толстого, не мог этого не понимать.
6
Любимый ученик Виктора Шкловского Аркадий Белинков в книге «Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша», на которую я уже ссылался, запальчиво оспаривает общепринятое суждение советской литературоведческой науки, согласно которому писатель Юрий Олеша, блистательно начавший свой путь в литературе романом «Зависть», написав еще несколько пьес и коротких рассказов, надолго замолчал. Собственно, даже не надолго, а навсегда.
Произведя соответствующие подсчеты, составив даже своего рода таблицу, А Белинков неопровержимо доказал, что Олеша продолжал писать и печататься и что опубликовал он в последующие годы множество сочинений, объем которых — как по количеству названий, так и по количеству печатных листов — намного превосходит тоненький томик ранних произведений того же автора, принесших ему славу одного из самых замечательных