На этом фоне его собственная работа внешне выглядит и более культурной, и более корректной. Во-первых, он не выдает свои стихи за пушкинские, откровенно признается, что сочинил их сам. Во-вторых, он честно пытается «следовать» за Пушкиным старается воспроизвести действительно близкие Пушкину мысли в пределах пушкинской строфики, пушкинского словаря и синтаксиса.
Но, по правде говоря, предложенный А. Черновым вариант продолжения X главы «Онегина» не менее далек от Пушкина чем пресловутая вульгарная подделка. Рискну даже заметить, что в стремлении неведомого автора подделки скрыть свое авторство больше «священного трепета» перед тенью великого поэта.
Но по самой сути своей эта две попытки «продолжить» X главу «Онегина» — равны. Обе они представляют собой, как выразился однажды Маяковский, «потрафление самому пошлому представлению о поэте, которое может быть у самых пошлых людей».
Если текст Д. Альшица можно уподобить ярко размалеванному портрету Пушкина на коробке шоколадных конфет, то текст А. Чернова скорее напоминает расхожую фаянсовую статуэтку: кудрявый Пушкин, отставив ножку, сидит перед изящным столиком и прочит гусиным пером нечто, судя по всему, столь же гладкое и блестящее, как сам этот фаянс.
Трудно сказать, каковы были намерения безвестного создателя подделки, вытащенной на свет Д. Альшицем.
Что касается Андрея Чернова, то у него намерения были самые благородные. Но результат оказался примерно тот же. Вопреки всем его усилиям, созданный им текст — явление не подлинной, а так называемой массовой культуры. Не ганч, а — кич.
ВИКТОР ШКЛОВСКИЙ ДО ПОЖАРА РИМА
Мы напрасно так умны и так дальновидны в политике. Если бы мы вместо того, чтобы пытаться делать историю, пытались просто считать себя ответственными за отдельные события, составляющие эту историю, то, может быть, это вышло бы и не смешно.
Не историю нужно стараться делать, а биографию.
Виктор Шкловский. «Сентиментальное путешествие»
Михаил Булгаков в «Белой гвардии», упоминая о причинах, из-за которых пал режим гетмана Скоропадского и в Киев вошел Петлюра, в числе прочих называет и такую:
«Случилось это потому, что в броневой дивизион гетмана, состоящий из четырех превосходных машин, попал в качестве командира второй машины не кто иной, как знаменитый прапорщик, лично получивший в мае 1917 года из рук Александра Федоровича Керенского Георгиевский крест, Михаил Семенович Шполянский».
Персонаж этот поражает воображение читателя чертами, я бы сказал, демоническими. Был он, по описанию автора, «черный и бритый, с бархатными баками, чрезвычайно похожий на Евгения Онегина».
В одной статье о Булгакове, опубликованной в журнале «Молодая гвардия», была высказана смелая догадка, что прообразом этого оперного «злодея» был не кто иной, как сам Троцкий.
Догадка эта, однако, неверна. На самом деле прототипом Шполянского был Виктор Борисович Шкловский, на что, между прочим, указывает даже фамилия, которую автор дал этому своему герою. (Фамилия «Шкловский» происходит от названия маленького белорусского городка Шклова. А «Шполянский» — от названия такого же маленького украинского городка Шполы.) Фамилией, впрочем, сходство не ограничивается. Был у Шкловского и Георгиевский крест, полученный, правда, не от Керенского, а от генерала Корнилова. И даже «онегинские баки» не выдуманы Булгаковым: по словам самого Шкловского, в 1918 году он действительно носил баки. Есть и другие детали, говорящие о близости героя прототипу. Но дело не в них, а в том, что сама история, рассказанная Булгаковым, сугубо реальна. Виктор Борисович Шкловский действительно вывел из строя броневики гетмана Скоропадского, засыпав в жиклеры четырех новеньких и вполне боеспособных машин сахар, из-за чего те не могли сдвинуться с места.
Я не случайно начал с этого полулегендарного эпизода.
Нет особой нужды в том, чтобы подробно рассказывать о Викторе Шкловском — одном из основателей Опояза (Общества изучения теории поэтического языка), одном из теоретиков формальной школы, авторе знаменитой «теории остранения», одном из вождей Лефа, друге и соратнике Маяковского, авторе скандальной книги «Гамбургский счет», авторе художественных биографий Маяковского, Льва Толстого, Эйзенштейна, художника Павла Федотова.
Этого Шкловского (теоретика, эссеиста, фельетониста, скандалиста, парадоксалиста, остроумца) знали, любили, восхищались им многие. Но из сознания современников почти совершенно выпал тот Шкловский, который вывел в феврале 17-го года броневой дивизион на улицы восставшего Петрограда, а потом был эмиссаром Временного правительства на Румынском фронте, поднял в атаку батальон, был ранен, получил из рук генерала Корнилова Георгиевский крест, был связан с эсерами; весной 1922 года, когда готовился процесс над видными деятелями эсеровской партии, с фантастической смелостью ушел из-под носа ждавших его в засаде чекистов, бежал в Финляндию и оказался политическим эмигрантом в Берлине — этой, как выразился живший там же Ходасевич, «мачехе российских городов».
Почти всех, кто помнил это, Шкловский пережил. А его книги «Сентиментальное путешествие» (1923) и «Zoo, или Письма не о любви» (1923), в которых отразились эти этапы его жизни и судьбы, давно стали библиографической редкостью. Сейчас, когда они наконец переизданы (в нашей стране — впервые полностью, без изъятий), читатели, даже хорошо знающие другие книги этого автора, впервые узнают о нем много для себя нового неожиданного и поразительно интересного.
Но значение этих двух книг Виктора Шкловского далеко не исчерпывается тем местом, которое они занимают в жизни и творческой судьбе их автора.
1
Мы часто повторяем, относя их и к себе тоже, знаменитые пушкинские строки:
Мы все учились понемногу
Чему-нибудь и как-нибудь.
Пушкин сказал это о людях своего круга и своего времени. Что же касается пас, аут была бы более уместна другая, чуть измененная формула: не «мы учились», а — «нас учили».
Особенно плохо нас учили истории. И хуже всего мы знали — да, пожалуй, и сейчас еще знаем — историю нашей революции.
Существовала жесткая, непререкаемая схема. Мир делился на революционеров и контрреволюционеров. Революционерами считались только большевики. Быть против большевиков — это значило быть против революции, то есть на стороне банкиров, помещиков и капиталистов. Пожалуй, только из фильма «Шестое июля» миллионы людей впервые узнали (да и то неизвестно, сумели ли они осмыслить эту историческую реальность), что в смертельной схватке сталкивались не только революционеры с контрреволюционерами, но и сторонники различных революционных партий, по-разному понимавшие смысл революции, способы осуществления ее целей.
Да, мы, конечно, знали, что покушение на Ленина готовили и Осуществили эсеры. Знали даже, что эсеры — это сокращенное наименование партии социалистов-революционеров. Но мысль, что и в Ленина стреляли не враги революции, а такие же революционеры,