В этом коротеньком эпизоде, как в капле воды, отразился весь путь Михаила Зощенко в литературе, вся его литературная судьба. Всю жизнь вместо сочинений на заданную тему он писал то, что хотел, и так, как хотел, предпочитая, как сказал однажды о нем К. Чуковский, «предуказанному стилю — свой собственный».
Об этом своем собственном стиле сам он однажды высказался весьма определенно:
Я хочу сделать одно признание… Дело в том, что я — пролетарский писатель. Вернее, я пародирую своими вещами того воображаемого, но подлинного пролетарского писателя, который существовал бы в теперешних условиях жизни и в теперешней среде…
Я только пародирую…
В больших вещах я опять-таки пародирую. Я пародирую и неуклюжий, громоздкий (карамзиновский) стиль современного красного Льва Толстого или Рабиндраната Тагора, и сантиментальную тему, которая сейчас характерна. Я пародирую теперешнего интеллигентского писателя…
Но однажды этот удивительный писатель, который всю жизнь только и делал, что пародировал, решил отказаться от этой своей раз навсегда принятой пародийной манеры. Решил создать произведение, написанное в совершенно ином стилевом ключе.
Называется это произведение «Шестая повесть Белкина».
Это было откровенное подражание Пушкину. Скрупулезно точное, изощреннейшее воспроизведение ритма и синтаксиса пушкинской фразы, кристальной ясности пушкинского мышления.
Вновь мы сталкиваемся все с тем же загадочным явлением: сатирик, всю жизнь пародировавший чужую речь, сделавший пародию основным принципом своего художественного метода, приблизившись к Пушкину, словно бы попал в какое-то необыкновенно мощное магнитное поле и вдруг утратил свой никогда ему прежде не изменявший сатирический, пародийный дар. Злой и беспощадный пародист превратился в подражателя.
Сам Зощенко объяснял это так:
…Относительно Пушкина у меня всегда был особый счет. Не только некоторые сюжеты Пушкина, но и его манера, форма, стиль, композиция были всегда для меня показательны.
Иной раз мне даже казалось, что вместе с Пушкиным погибла та настоящая народная линия в русской литературе, которая была начата с таким удивительным блеском и которая (во второй половине прошлого столетия) была заменена психологической прозой, чуждой, в сущности, духу нашего народа.
Мне казалось (и сейчас кажется), что проза Пушкина — драгоценный образчик, на котором следует учиться писателям нашего времени.
Как видим, «Шестая повесть Белкина» была для Зощенко не просто литературным экспериментом, не просто «пробой сил». За этим опытом стояла хорошо продуманная, отчетливая и ясная эстетическая позиция.
Уже никогда не будут писать и говорить тем невыносимо суконным интеллигентским языком, на котором многие еще пишут, вернее, дописывают. Дописывают так, как будто в стране ничего не случилось (разрядка моя. — Б. С.). Пишут так, как Леонид Андреев. Вот писатель, которого абсолютно нестерпимо сейчас читать!..
Михаил Зощенко. «Письма к писателю»
Мне просто трудно читать сейчас книги большинства современных писателей. Их язык для меня — почти карамзиновский. Их фразы — карамзиновскпе периоды.
Может быть, какому-нибудь современнику Пушкина так же трудно было читать Карамзина, как мне сейчас читать современного писателя старой литературной школы.
Михаил Зощенко. «О себе, о критиках и о своей работе»
У нас есть поэты, которые пишут так, как будто в нашей стране ничего не случилось. Они продолжают ту литературу, которая была начата до революции.
Тут кроются ошибка и большая беда, потому что прежний строй речи диктует старые формы. А в этих старых формах весьма трудно отражать современную жизнь…
Кстати скажу, что эта беда еще в большей степени тяготеет над нашей прозой. И эта беда тут усиливается, потому что критика, обманутая признаками «классичности», нередко превозносит такого мастера, который всего лишь плетется в хвосте искусства… Лозунг «возвращение к классикам» скорее можно произнести из отчаяния, чем от больших надежд…
Михаил Зощенко. «О стихах Н. Заболоцкого»
Это обостренное чувство исчерпанности старых литературных форм, в пределах которых невозможно правдиво отразить новую действительность, испытывал не только Зощенко.
С не меньшей остротой его испытывал Александр Архангельский.
Суть этой эстетической позиции станет для нас прозрачно ясной, если мы обратимся к одному из самых блистательных пародийных циклов Александра Архангельского. В самом пародийном приеме, счастливо найденном автором этого цикла, с особенной отчетливостью проявилась поразительная близость эстетических воззрений Архангельского принципиальным художественным установкам Михаила Зощенко.
Пародийный цикл этот называется «"Капитанская дочка" — и как бы ее написали наши прозаики».
Я приближался к месту моего назначения.
Вокруг меня простирались печальные пустыни, пересеченные холмами и оврагами. Все покрыто было снегом. Солнце садилось. Кибитка ехала по узкой дороге, или точнее по следу, проложенному крестьянскими санями…»
Вот как, по мнению Архангельского, переложил бы на свой язык эти несколько строк Валентин Катаев:
Я спешно приближался к географическому месту моего назначения. Вокруг меня простирались хирургические простыни пустынь, пересеченные злокачественными опухолями холмов и черной оспой оврагов. Все было густо посыпано бертолетовой солью снега. Шикарно садилось страшно утопическое солнце.
Крепостническая кибитка, перехваченная склеротическими венами веревок, ехала по узкому каллиграфическому следу’. Параллельные линии крестьянских полозьев дружно морщинили марлевый бинт дороги…
А вот как изложил бы на своем языке ту же ситуацию Александр Фадеев:
С тем смешанным чувством грусти и любопытства, которое бывает у людей, покидающих знакомое прошлое и едущих в неизвестное будущее, я приближался к месту моего назначения.
Вокруг меня простирались пересеченные холмами и оврагами, покрытые снегом поля, от которых веяло той нескрываемой печалью, которая свойственна пространствам, на которых трудится громадное большинство людей для того, чтобы ничтожная кучка так называемого избранного общества, а в сущности, кучка пресыщенных паразитов и тунеядцев, пользовалась плодами чужих рек, наслаждаясь всеми благами жизни, порядок которой построен на пороках, разврате, лжи, обмане и эксплуатации, считая, что такой порядок не только не безобразен и возмутителен, но правилен и неизменен, потому что он, этот порядок, основанный на пороках, разврате, лжи, обмане и эксплуатации, приятен и выгоден развратной и лживой кучке паразитов и тунеядцев, которой приятней и выгодней, чтобы на нее работало громадное большинство людей, чем если бы она сама работала на кого-нибудь другого.
Даже в том, как садилось солнце, в узком следе крестьянских саней, по которому ехала кибитка, было что-то оскорбительно-смиренное и грустное, вызывающее чувство протеста против того неравенства, которое существует менаду людьми…
Сам прием, вообще-то говоря, не нов. Но у Архангельского он обрел особый смысл, особую наполненность.
Строки Пушкина здесь взяты как камертон, дающий единственно верное звучание. И любое