Сравним для наглядности пародию авторов «Парнаса» на писателя-классика с пародией Александра Архангельского на писателя-современника:
Пурпурное мясо, кровавое, как тога римского императора, и более красиое, нежели огненные апемоны, еще терзал жемчуг ее зубов. Серебряные луны ее маленьких ножек неподвижно покоились на изумрудном газоне, окрашенном рубиновой кровью, этой росою любви и страдания…
«Парнас дыбом». Пародия на Оскара Уайльда
В дебрях опаленной гортани булькала и клокотала губительная влага, и преизбыток ее стекал по волосатой звериности бороды, капая на равнодушную дубовость стола.
Нехитрая ржавая снедь, именуемая сельдью, мокла заедино с бородавчатой овощью. Огурец был ржав и податлив и понуро похрустывал на жерновах зубов, как мерзлый снежок под ногами запоздалого прохожего…
Александр Архангельский. Пародия на Леонида Леонова
Казалось бы, ну что тут общего? Да и что вообще может быть общего у английского парадоксалиста, эстета и сноба Уайльда с «нутряным, земляным и кондовым» Леоновым?
Общее, однако, есть. Оно исчерпывается знаменитой иронической репликой Пушкина:
— Д’Аламбер сказал однажды Лагарпу: не выхваляйте мне Бюфона, этот человек пишет: «Благороднейшее изо всех приобретений человека было сие животное, гордое, пылкое и проч.». Зачем просто не сказать лошадь?..
Общность между такими разными, ни в малой степени не похожими друг на друга писателями, как Оскар Уайльд и Леонид Леонов, состоит в том, что оба они ни при какой погоде не хотят «просто сказать лошадь».
Но тут невольно напрашивается такой резонный вопрос:
— Ну, хорошо. Положим, Андрей Белый и Ремизов (как и Леонид Леонов) изощренностью своей лексики и синтаксиса и в самом деле могут отталкивать современного читателя, как оттолкнули бы его «карамзиновские периоды». Положим, даже ранний Мандельштам с его велеречивой архаикой и одической торжественностью может быть иронически сопоставлен с Ломоносовым или даже с Данте. Но при чем тут старик Гомер? Он-то какое отношение имеет к литературному процессу 20-х годов нашего века? Он-то с какой стати стал объектом юмористических упражнений пародистов?
В полдень купаться идет из дворца Веверлей богоравный.
А во дворце он оставил супругу свою Доротею.
В пышном дворце Доротея ткала большую двойную
Цвета пурпурного ткань, рассыпая узоры сражений…
Неужели и это тоже — пародия?
Чтобы ответить на этот вопрос, обратимся опять к Архангельскому:
Ныне, о муза, воспой иерея — отца Ипполита,
Поп, знаменитый зело, первый в деревне сморкач.
Утром, восставши от сна, попадью на перине покинув,
На образа помолясь, выйдет сморкаться во двор.
Правую руку подняв, растопыривши веером пальцы,
Нос волосатый зажмет, голову набок склонив,
Левою свистнет ноздрей, а затем, пропустивши цезуру,
Правой ноздрею свистит, левую руку подняв…
Это пародия, разумеется, не на Гомера, а на современника пародиста — поэта Павла Радимова. Были, оказывается, в 20-е годы эпигоны не только у Карамзина, но и у Гомера.
Итак, комические подражания авторов «Парнаса» классикам были самыми настоящими пародиями. Иногда добродушными, иногда довольно злыми. Но именно пародиями, а не просто «стилизацией с познавательной установкой».
Было, правда, одно исключение из этого правила: «Пушкин».
Одна в глупи и лесов сосновых
Старушка дряхлая жила,
И другом дней своих суровых
Имела серого козла.
Козел, томим духовный жаждой,
В дремучий лес ушел однажды,
И растерзал его там волк.
Козлиный глас навек умолк…
Тщетно стали бы мы искать в этом подражании хоть бледную тень «отрицательного, намфлетичсского и полемического разбора», которым должна быть отмечена всякая литературная пародия. Я уж не говорю о том, что это подражание Пушкину при всей своей стилизаторской грамотности не содержит ни крупицы юмора. В нем начисто отсутствует тот «побочный эффект», который авторы «Парнаса» определили словами «смешно и забавно». Ничего смешного и забавного в этом подражании Пушкину нету и в помине.
Может быть, это исключение из правила определилось тем, что у авторов «Парнаса», что называется, рука не поднялась на «солнце русской поэзии»? Легкое ли дело — превратить в объект насмешки того, о ком было сказано, что «его, как первую любовь, России сердце не забудет»!
Но для настоящего пародиста, для настоящего юмориста и сатирика нет ничего святого. Для красного словца он не пожалеет и родного отца. Таков, кстати говоря, был и сам Пушкин. Сравните два его двустишия, оба обращенные к Гнедичу, переводчику Гомеровой «Илиады»:
Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи;
Старца великого тень чую смущенной душой.
И:
Крив был Гнедич поэт, преложитель слепого Гомера,
Боком одним с образцом схож и его перевод.
Первое двустишие называется «На перевод Илиады», второе — «К переводу Илиады». Оба написаны в 1826 году.
Даже физического уродства искренно почитаемого им Гнедича Пушкин не пощадил. Не удержался!
Нет, отнюдь не «неприкасаемость» высокого имени Пушкина была причиной того, что подражание ему в «Парнасе дыбом» не стало пародией, так и осталось подражанием.
Для того чтобы так случилось, были еще и другие, более веские основания.
2
В начале 20-х годов в Петрограде по инициативе Горького была организована Студия — нечто вроде курсов молодых переводчиков для руководимого Горьким издательства «Всемирная литература». Одним из «студистов» был молодой, никому тогда еще не известный Михаил Зощенко. Одним из руководителей — уже весьма в ту пору маститый Корней Чуковский.
Бывшая студистка поэтесса Елизавета Полонская в своих воспоминаниях о Студии рассказывает, что однажды Корней Иванович поручил ей и Михаилу Зощенко представить к определенному сроку реферат о поэзии Блока. Полонская честно собиралась работать над рефератом вдвоем с Зощенко, но тот неожиданно заявил:
— Я буду писать сам.
И до самого последнего дня ни с кем не желал даже и говорить на эту тему.
Когда он выступил в Студии со своим рефератом, стало ясно, почему он держал его в тайне и уклонялся от сотрудничества с кем бы то ни было: реферат не имел ни малейшего сходства с обычными сочинениями этого рода и даже как бы издевался над ними. С начала до конца он был написан в пародийно-комическом стиле. «Это было так смешно, — вспоминает