Но вся штука в том, что реставратор, заполняющий утраты в подлиннике, более или менее точно знает, что утрачено. По обломку какой-нибудь греческой вазы можно довольно точно установить, какой эта ваза была. Я уж не говорю о том, что имеются изображения если не этой, то примерно таких же ваз. Иными словами реставратор в этих случаях работает не вслепую. Он если и фантазирует, то его фантазия не свободна, она заключена в строгие рамки определенного художественного замысла.
В полной мере это должно относиться и к попыткам «реставрации» литературного произведения. (Если исходить из того, что такая реставрация в принципе возможна.)
«Брюсов дописывал "Египетские ночи"», — говорит Андрей Чернов, перечисляя своих «предшественников».
Но так ли это?
«Египетские ночи» — прозаическое произведение, в которое включен некий поэтический текст. Текст этот представляет собой как бы импровизацию героя повести Брюсов решил «дописать» именно этот текст, автором которого, таким образом, является как бы не сам Пушкин, а персонаж пушкинской повести.
Это обстоятельство, надо сказать, сильно смягчает «дерзость» брюсовского замысла. Однако даже эти «смягчающие вшгу» обстоятельства не защитили Брюсова от весьма резких и колких нападок.
Не говоря уже о знаменитой эпиграмме Маяковского («Разбоя след затерян прочно во тьме "Египетских ночей"»), сошлюсь на уже упоминавшийся отклик Ходасевича. Оценив попытку Брюсова в целом положительно, он, между прочим, высказывает и весьма тонкие соображения негативного свойства: кто знаег, говорит он, а может быть по замыслу Пушкина стихотворная поэма и не должна была быть закончена? Может быть, существо этого замысла должно было раскрываться не в поэме, а в самой повести?
Все это верно. Но Брюсов, повторяю, решил «дописать» не повесть Пушкина, а импровизацию героя этой повести. При этом он руководствовался довольно точно сформулированным заданием: ведь не только тема импровизации, но и сюжет ее был импровизатору заказан. Вернее, не удовлетворившись простым обозначением темы, импровизатор попросил некоторых разъяснений. И таковые разъяснения были ему даны.
— Господа, — сказал он, обратясь к публике, — жребий назначил мне предметом импровизации Клеопатру и ее любовников. Покорно прошу особу, избравшую эту тему, пояснить мне свою мысль: о каких любовниках здесь идет речь…
При сих словах многие мужчины громко засмеялись. Импровизатор немного смутился.
— Я желал бы знать, — продолжал он, — на какую историческую черту намекала особа, избравшая эту тему…
Никто не торопился отвечать. Несколько дам оборотили взоры на некрасивую девушку, написавшую тему по приказанию своей матери. Бедная девушка заметила это неблагосклонное внимание и так смутилась, что слезы повисли на ее ресницах… Чарский не мог этого вынести и, обратясь к импровизатору, сказал ему на итальянском языке:
— Тема предложена мною. Я имел в виду показание Аврелия Виктора, который пишет, будто бы Клеопатра назначила смерть ценою своей любви и что нашлись обожатели, которых таковое условие не испугало и не отвратило…
Как видим, контуры «вазы» которую Брюсову предстояло воссоздать по дошедшему до нас «обломку», обозначены здесь довольно отчетливо.
Само собой, в пределах этого рисунка поэт дал полную волю своему воображению и даже, как мы уже выяснили, «вовсе не стремился писать непременно «под Пушкина», что крайне стеснило бы свободу творчества». Другой поэт, вероятно, решил бы эту задачу иначе, по-своему. Но задача была бы та же. Она формулировалась бы именно так, как сформулировал ее в своем разъяснении Чарский.
Кстати, у нас есть возможность рассмотреть и такой случай, когда два поэта (каждый по-своему) попытались по сохранившемуся пушкинскому «обломку» вообразить, как выглядело бы целое его творение.
Речь идет о том же незавершенном пушкинском наброске («Ночь тиха, В небесном поле…» и т. д.).
Задолго до Ходасевича попытку продолжить и завершить этот пушкинский отрывок предпринял Аполлон Майков.
Он предварил свое стихотворение следующим примечанием:
Эти четыре строчки найдены в бумагах Пушкина, как начало чего-то. Да простит мне тень великого поэта попытку угадать: что же было дальше?
«Догадка» Майкова представляет собой развернутый, напряженный и драматический сюжет. Старый дож упоенно рассказывает юной догарессе о былом и грядущем могуществе Венеции. Он увлечен своим рассказом и не замечает, что догаресса не слушает его: она уснула. «Все дитя еще?» — с ласковым укором думает старец о своей юной супруге. Но тут раздается звон цитры и молодой, полный страсти голос. Гондолу дожа и догарессы обгоняет другая гоп-дола, а в ней кто-то в маске. Он пост:
«С старым дожем плыть в гондоле…
Быть его — и не любить…
И к другому, в злой неволе,
Тайный помысел стремить…
Тот «другой» — о догаресса! —
Самый ад не сладит с ним!
Он безумец, он повеса,
Но он — любит и любим!..»
Дож, естественно, вне себя. В сердце его, как несколько неуклюже сообщает нам поэт, «мысль за мыслью, целый ад…».
А она — так ровно дышит,
На плече его лежит…
«Что же?.. Слышит иль не слышит?
Спит она или не спит?!»
«Продолжение» Ходасевича не столь мелодраматично. Поскольку оно не так известно, как стихотворение Майкова, да и гораздо его короче, я позволю себе привести его здесь целиком:
В голубом Эфира поле
Ходит Веспер золотой.
Старый дож плывет в гондоле
С догарессой молодой.
Догаресса молодая
На супруга не глядит,
Белой грудью не вздыхая,
Ничего не говорит.
Тяжко долгое молчанье,
Но, осмелясь наконец,
Про высокое преданье
Запевает им гребец.
И под Тассову октаву
Старец сызнова живет,
И супругу он по праву
Томно за руку берет.
Но супруга молодая
В море дальнее глядит.
Не ропща и не вздыхая,
Ничего не говорит.
Охлаждаясь поневоле,
Дож поникнул головой.
Ночь тиха. В небесном поле
Ходит Веспер золотой.
С Лидо теплый ветер дует,
И замолкшему певцу
Повелитель указует
Возвращаться ко дворцу.
По меньшей мере смешно было бы с ученым видом знатока рассуждать о том, чья «догадка» ближе к не дошедшему до нас пушкинскому замыслу. Стихотворение Майкова интересно нам лишь постольку, поскольку оно выражает поэта Аполлона Майкова. Так же как стихотворение Ходасевича выражает поэта Владислава Ходасевича, а отнюдь не Пушкина.
Но любопытно, что