ГАНЧ ИЛИ КИЧ?
1
Поэт Андрей Чернов опубликовал свою, как он ее называет, «реконструкцию» X главы «Евгения Онегина». Говоря проще, он досочинил, дописал за Пушкина, продолжил дошедшие до нас пушкинские четверостишия, расшифрованные в свое время П. Морозовым. Отдавая себе отчет в некоторой рискованности такой затеи, автор предпослал тексту «реконструкции» довольно объемистое предисловие, в котором он дал ей своего рода теоретическое обоснование. В предисловии этом, между прочим, говорится:
Вообще-то у этого рода сочинительства своя давняя традиция. Брюсов дописывал «Египетские ночи», Ходасевич, Набоков и Шенгели — пушкинские наброски отдельных стихотворений. Зощенко написал шестую повесть Белкина. Игра? Владислав Фелицианович Ходасевич так не считал. Напротив, он рекомендовал поэтам пройти школу пушкинской версификации, ведь только так можно осознать, чего стоит пресловутая пушкинская легкость. И свои пушкинские стихи поэт пс без гордости включал в собственное собрание.
На этом перечне «прецедентов», где в одном ряду оказались весьма разные художественные явления, стоит остановиться.
Начнем с Ходасевича, которому в этом перечне отведено особое место. Имеется в виду, по-видимому, стихотворение «Романс», представляющее собой продолжение известного пушкинского наброска:
Ночь тиха, в небесном поле
Ходит веспер золотой.
Старый дож плывет в гондоле
С догарессой молодой.
Ходасевич опубликовал его только однажды: в 1924 году в журнале «Россия» (№ 2 (11), март, с. 147). В 1927 году в Париже в книгоиздательстве «Возрождение» вышла последняя, в сущности, итоговая книга Ходасевича. Это было единственное собрание стихотворений Ходасевича, подготовленное самим поэтом. Стихотворения «Романс» в этой книге нет. Есть оно в другой книге: «Владислав Ходасевич (1913 – 1939)» (редакция и примечания Н. Берберовой, 1961). Именно Н. Берберова впервые включила стихотворение «Романс» в собрание стихов Ходасевича, в особый раздел, озаглавленный сю: «Стихотворения не вошедшие в собрание стихов 1927 года».
Как видим, утверждение Андрея Чернова, что «свои пушкинские стихи» Ходасевич «включал в собственное собрание», да еще «не без гордости», является чистейшим вымыслом.
Но это — частность. Гораздо важнее другое.
В 1918 году («Ипокрепа», 1918, № II – III, с. 33 – 40) Ходасевич опубликовал подробный разбор предпринятой В. Брюсовым попытки завершить «Египетские ночи» Пушкина. Там он, между прочим, писал-. «…Если за подобное завершение берется художник, примечательный сам по себе, то какие важные черты в нем могут открыться или яснее, чем прежде, выступить, благодаря столь тесному соседству с гением! Какое широкое поле для наблюдений над обоими!»
Запомним эту мысль, она нам еще пригодится. А сейчас обратимся уже непосредственно к Брюсову, к предисловию, которое он предпослал своему продолжению пушкинских «Египетских ночей»:
…я вовсе не стремился писать непременно «под Пушкина», что крайне стеснило бы свободу творчества, и, чуждаясь всякой стилизации, довольствовался тем, что старался не выходить за пределы пушкинского словаря, его ритмики, его рифм. Ограничивать себя теми выражениями, образами, мыслями, которые встречаются у Пушкина, казалось мне неправильным…
А вот несколько строк из предисловия М. Зощенко к сочиненной им «Шестой повести Белкина»:
У живописцев в отношении копии дело обстоит проще. Там достаточно «списать» картину, чтобы многое понять. Но копия в литературе значительно сложнее… Я не без робости приступаю к копии с пушкинской прозы…
Сложность такой копии тем более велика, что все пять повестей Пушкина написаны как бы от разных рассказчиков. Поэтому мне не пришлось подражать общей манере (что было бы легче), а пришлось ввести по-настоящему новый рассказ, такой рассказ, который бы мог существовать в ряду повестей Белкина.
Это усложнило мою работу. А еще более усложнило то, что мне не хотелось быть слишком слепым подражателем. И я взял тему совершенно самостоятельную, не такую, которая была у Пушкина…
Наверно, и даже конечно, я сделал в своей копии погрешности против стиля, и главным образом — против обрисовки характеров, но я не мог в своей копии кое-что оставить в вековой неподвижности… Чувства писателя моего времени, вероятно, дали некоторый иной оттенок…
Зощенко с Брюсовым не сговаривался, равно как и Брюсов с Ходасевичем. Однако нетрудно заметить, что все трое говорят примерно одно и то же. Настоящий художник, отважившийся вступить в «соревнование» с гением, не станет заниматься мертвой стилизацией. Он непременно будет ставить перед собой и решать (вполне сознательно или неосознанно) свою художественную задачу.
Особенно ясно видно это на примере «Шестой повести Белкина», написанной Михаилом Зощенко.
Повесть называется «Талисман». Герой повести поручик Б. должен был драться на дуэли с оскорбившим его ротмистром. Но дуэль не состоялась из-за нелепой трагической случайности: приводя в порядок свои дуэльные пистолеты, ротмистр, разряжая один из них, отчаянно выстрелил и убил себя наповал. Суеверные однополчане в глубине души приписывали эту трагическую случайность действию таинственного талисмана, обладателем которого был поручик. Но в конце повести поручик, уже сблизившийся к тому времени с офицерами полка, рассказал им свою историю, правда не сразу признавшись, что он был в этой истории главным действующим лицом. Вот конец этого рассказа:
Была лишь одна секунда, когда поручик взглянул на свои изуродованные руки, и они у него дрогнули; мы все в одно мгновение поняли, что славный поручик К. и есть наш рассказчик…
— А талисман?.. — спросил один из нас. И тут мы все в одно мгновенье подумали, что наш бедный ротмистр, погибший столь нечаянным образом перед дуэлью, не есть ли жертва таинственной силы этого талисмана, который, как мы сейчас видели, многократно оберегал поручика от случайных бед. Не есть ли смерть несчастного ротмистра еще один случай одного и того же дела?
Мы стали просить, чтобы поручик нам показал этот талисман, столь ревностно оберегавший его судьбу.
Поручик, засмеявшись, сказал:
— Я потерял его, господа. В тот момент, когда я вскочил на лошадь, чтобы бежать от французов, он выпал у меня из кармана; я хотел было сразу остановить коня, чтобы поднять его, но точно рассчитал, что потерянные при этом две минуты создадут мне более сильную опасность, нежели потерянный амулет. Соображение это было правильным, и я остался, как видите, жив. И вот уже третий год моя судьба, увы, никем не оберегается. И нету оснований признавать, что талисман, быть может, явился причиной смерти бедного нашего ротмистра.