Кривая распределения длин словоформ в П10 характеризуется ярко выраженным пиком на пятибуквенных словах (17.8%); если опустить из него перпендикуляр к горизонтальной оси, то он разделит площадь, соответствующую П10, на две примерно равные части: на левую часть придется 47.5%, на правую — 52.5%. График длин слов в А10 характеризуется значительной асимметрией и отсутствием выраженного пика: шестибуквенных слов — 14.2%, пятибуквенных — 13.2%, четырехбуквенных — 12.7%, семибуквенных — 12.3%, трехбуквенных — 12.0% и двухбуквенных — 11.7% (именно показатель двухбуквенных слов демонстрирует наиболее значительное расхождение П10 с А10 – 6.2%). Если мы и здесь опустим из верхней точки графика перпендикуляр к горизонтальной оси, то он разделит площадь, соответствующую А10, таким образом, что в левой части окажется 66.2%, а в правой — 36.6%. Привлекают внимание также несбалансированный характер графика А10 (хотя его пик правее пика П10, средняя длина слова в А10 значительно короче) и отсутствие в нем выраженных предпочтений.
Уф!
Даже просто переписать этот абзац, не стараясь вникнуть в его смысл, и то тяжко. А каково тем, кто попытается понять весь текст исследования Ю. Лотмана и Мих. Лотмана. Ведь процитированный абзац составляет лишь крайне малую (не более чем 1,5%) часть этого текста.
К какому же выводу приходят авторы исследования в результате проделанного ими столь кропотливого и основательного труда?
Об этом говорится в специальной главке, скромно озаглавленной — «Заключение»:
Дав отрицательный ответ на вопрос о подлинности А2 и решительно полагая, что этот текст изготовлен в 1940-е или в начале 1950-х годов, мы не склонны отрицать пользу от его публикации… этот памятник изготовлен явно эрудированным и не лишенным поэтического дара человеком, в ряде случаев (на которых мы не останавливались) проявившим остроумие и блеск.
Тут невольно приходит на ум юмористическая сентенция диккенсовского Сэма Уэллера:
— Стоит ли столько мучиться, чтобы узнать так мало, как сказал приютский мальчик, дойдя до конца азбуки.
В самом деле: чуткий и вдумчивый читатель, у которого достанет терпения проделать вслед за авторами всю ту огромную мыслительную работу, которую проделали они, придет — опять-таки вместе с ними — к выводу, который изначально был для него очевиден. За вычетом разве что весьма сомнительного утверждения насчет того, что автор подделки якобы не лишен поэтического дара, а также что он проявил в ряде случаев остроумие и блеск. В каких именно случаях были проявлены эти замечательные качества, нам, правда, не сообщают. Так что и тут мы остаемся, как говорится, при пиковом интересе.
Рассказывают, что Горькому где-то в Европе продемонстрировали однажды весьма сложный балетный дивертисмент. Дело происходило в каком-то знаменитом мюзик-холле. Сто (или триста, или пятьсот) девиц с удивительной синхронностью подымали ножки и совершали разные другие балетные па. И слаженность всех их движений была так изумительна, что сразу видно было, как много труда потратили балетмейстер, режиссер и все прочие участники этого, как теперь говорят, шоу, чтобы добиться столь выдающегося эффекта.
Алексей Максимович смущенно подергал ус и, традиционно окая, произнес:
— Работу вы проделали большую, сложную и никому не нужную.
Примерно так же, я думаю, можно оценить и тот поистине титанический труд, который проделали Ю. Лотман и Мих. Лотман.
4
На этом, собственно, можно было бы и кончить. Но я предвижу вопрос:
— Стало быть, вы предлагаете отказаться от любых попыток выяснить истину методом каких бы то ни было научных доказательств, целиком доверившись читательскому восприятию? Но ведь восприятие восприятию рознь! И где гарантия, что иной читатель с той же уверенностью, с какой вы говорите: «Нет, это не Пушкин!» — скажет: «Да, это Пушкин!» Ты, мол, чувствуешь так, а я — иначе! И как в таком случае определить, чье чувство, чье восприятие безошибочнее?
В этом соображении есть известный резон. Ио литератор-профессионал (и в первую очередь литературовед) должен отличаться от неискушенного читателя, помимо всего прочего, более тонким, более совершенным «воспринимающим устройством». Одна из главных целей литературоведения, мне кажется, как раз в том и состоит, чтобы воспитывать вкус, совершенствовать и обострять художественное восприятие читателя. Поэтому вместо того, чтобы предлагать включать разные графоманские тексты хотя бы в раздел «Dubia»[4], литературовед должен, мне кажется, напротив, ограждать читателя от текстов сомнительных.
В связи с этим я хочу высказать — уже не в «тоне юмора», а, что называется, всерьез — одно предложение.
Разного рода конфузы случаются не только в такой несовершенной науке, как литературоведение. Даже представители точных наук порой попадают впросак. Достаточно вспомнить известную гипотезу об искусственных спутниках Марса, которую выдвинул выдающийся советский астрофизик И.С. Шкловский. Рассчитав орбиты Фобоса и Деймоса, он пришел к выводу, что те отклонения от закона всемирного тяготения, которые ставили в тупик астрономов, могут объясняться тем, что эти спутники Марса — полые внутри, то есть что они искусственного происхождения. Идея эта в свое время наделала много шума, но потом спутники были сфотографированы с близкого расстояния и при ближайшем рассмотрении оказались отнюдь не искусственными. Нечто похожее было и с так называемыми пульсарами. Строгая периодичность сигналов навела ученых на мысль, что сигналы эта искусственного происхождения. Снова вышел конфуз. И вот после этого, как рассказывал мне покойный И.С. Шкловский, астрофизики условились, что впредь они не будут выдвигать гипотез об искусственном происхождении тех или иных загадочных явлений, обнаруженных где бы то ни было во вселенной, до тех пор пока не будут исчерпаны все попытки объяснить природу данного явления какими-либо естественными причинами.
Условие это представляется мне примером высокой научной корректности. И по аналогии я предложил бы:
Если появится еще какой-либо текст, якобы принадлежащий Пушкину, ученым не тратить более сокровища своего разума на доказательство той истины, что на самом деле это — не Пушкин. А тратить сокровища своего разума и привлекать всю свою эрудицию лишь в тех случаях, когда собираешься доказать, что это именно Пушкин. Противоположную же гипотезу как бы априори считать не требующей доказательств.
Впрочем, возможен еще один вариант. Вдруг кто-нибудь захочет доказать, что «Гавриилиаду» написал не Пушкин. Или что стихотворение «Прощай, немытая Россия» сочинил не Лермонтов. (Ходит сейчас такая версия.) Так вот в этом случае пусть уж пускают в ход все свое оружие: и длину слов вымеряют, и графики рисуют, и