Всякий маменькин сынок,
Всякий обирала,
Модных бредней дурачок
Корчит либерала…
Тут Л. Тимофеев и Вяч. Черкасский пошли даже несколько дальше моих юмористических предположений по поводу возможного сравнения «бедного бело-серого беса» из стишка гимназического зубрилы с «бедненьким бесенком» из «Сказки о попе и о работнике его Балде». Сказку эту, что ни говори, написал все-таки Пушкин, а не Денис Давыдов.
Впрочем, Денис Давыдов хоть был современником Пушкина, а вот про А.К. Толстого даже и этого не скажешь.
Вы хотите знать, при чем тут А.К. Толстой?
А вот при чем:
Б.В. Томашевский видит в стихе: «В журчаньи фраз его грацьозных» — невозможное для времени Пушкина употребление слова «грацьозный», — рассуждают далее Л. Тимофеев и Вяч. Черкасский. — К сожалению, как это ни поразительно, мы до сих пор не имеем полного «Словаря языка Пушкина»… Поэтому мы не можем определенно сказать, что Пушкин это слово не употреблял. Однако его употреблял А.К. Толстой в поэме «Портрет», написанной в 1872 – 1873 годах: «То молодой был женщины портрет, В грацьозной позе».
Убедительно, не правда ли?
Все «доказательства» Л. Тимофеева и Вяч. Черкасского примерно того же свойства.
Но нужны ли вообще в данном случае какие-либо доказательства?
Забудем на время о высотах филологической науки и доверимся своему непосредственному чувству.
Сравним строки, бесспорно принадлежащие Пушкину, с непосредственно примыкающими к ним в тексте Д. Альшица стихами, которые нам предлагают считать пушкинскими.
Текст Пушкина:
Витийством резким знамениты,
Сбирались члены сей семьи
У беспокойного Никиты,
У осторожного Ильи.
....................................
Друг Марса, Вакха и Венеры,
Тут Лунин дерзко предлагал
Свои решительные меры
И вдохновенно бормотал.
Читал свои Ноэли Пушкин,
Меланхолический Якушкин,
Казалось, молча обнажал
Цареубийственный кинжал.
Одну Россию в мире видя,
Преследуя свой идеал,
Хромой Тургенев им внимал
И, плети рабства ненавидя,
Предвидел в сей толпе дворян
Освободителей крестьян.
Текст Д. Альшица:
Пылал Рылеев ярче лавы —
Мой брат по песням, по борьбе,
А может быть, и по судьбе..
(Кто мне простит такие главы?)
Рылеев! — века славный сын,
Борец, поэт и гражданин!..
Я мог бы сказать, что пушкинские строки очевидно и блистательно талантливы, в то время как строки, выдаваемые за пушкинские, вопиюще, удручающе бездарны. Но, понимая всю ненаучность такого рода определений, воздержусь от них. Скажу лишь, что от пушкинских строк веет непринужденностью и свободой, даже фамильярностью. Он с участниками описываемых им сходок «на дружеской ноге». Поэтому он не боится показаться не только непочтительным, по даже развязным:
Сначала эти заговоры
Между Лафитом и Клико
Лишь были дружеские споры,
И не входила глубоко
В сердца мятежная наука,
Все это было только скука,
Безделье молодых умов,
Забавы взрослых шалунов…
Что же касается строк Д. Альшица, то они не только выспренни и натужны, не только беспомощны поэтически (чего стоит эта заключенная в скобки сентенция: «Кто мне простит такие главы?»). Главное, что уличает их в неподлинности, — это то, что они от начала до конца идеологизированы. В них запечатлено не индивидуально пушкинское и вообще не чье-либо индивидуальное отношение к декабристам, а общепринятое. Причем общепринятое именно в наше, советское время:
Друзья, друзья… сердечной кровью
Я каждый слог о них пишу
И музу трепетно прошу —
Где не талантом, там любовью
Стихи возвысить на предел
Достойный их прекрасных дел…
Или:
Немало было между ними
Героев минувшей войны —
Отчизны верные сыны —
Вот им достойнейшее имя,
Неувядаемый венец,
Победой кованных сердец.
Или:
Там мысль упорная вела
К цареубийству подготовку,
Чтоб стаей пуганых скворцов
Вельмож рассыпать из дворцов,
Создать смятенья обстановку,
Чтоб развертеть восстанья меч…
Чтоб искру пламенем возжечь!
Последняя строчка выдает автора подделки с головой. Она обнажает самую суть его «творческого метода». Как нерадивый ученик, он не решает задачу, а подгоняет ее под заранее известный ответ («Из искры возгорится пламя»).
Я нарочно не трогаю откровенно беспомощные, очевидно «антипушкинские» строки, которых так много в тексте Д. Альшица («Создать смятенья обстановку, чтоб развертеть восстанья меч…» и т. п.). Сторонники подлинности текста Д. Альшица говорят по этому поводу, что текст этот мог дойти до нас с искажениями, а также что у Пушки на, мол, тоже попадаются посредственные и даже плохие строки.
Это последнее утверждение мы оставим на совести тех, кто отважился его произнести. Но вся штука в том, что дело не в плохих строчках и даже не в проценте этих так называемых плохих строк. Очень точно заметил однажды Б. Пастернак:
Плохих и хороших стихов не существует, а существуют плохие и хорошие поэты, то есть отдельная строка существует только в системе мышления творчески производительного или крутящегося вхолостую. Одна и та же строка может быть признана хорошей или плохой, в зависимости от того, в какой поэтической системе она находится.
Я готов даже допустить, что в тексте Д. Альшица попадаются и так называемые хорошие строки. Но очевидная непринадлежность Пушкину даже этих «хороших» строк определяется тем, что они существуют, говоря словами Пастернака, «в системе мышления… крутящегося вхолостую». Более того! В системе этого «крутящегося вхолостую» мышления даже подлинные пушкинские строки становятся плоскими и невыразительными.
Вот, скажем, есть в расшифрованных П. Морозовым отрывках из десятой главы такие две строчки:
О русский глупый наш народ,
Скажи, зачем ты в самом деле…
на этом текст обрывается. Легкое ли дело — угадать, как продолжил бы эти строки Пушкин? Настоящий, а тем более гениальный поэт тем и отличается от простых смертных, что ход его мысли непредсказуем.
Но для ученика, знающего ответ, тут нет никаких сложностей. Не мудрствуя лукаво он продолжает:
О русский глупый наш народ,
Скажи, зачем ты в самом деле